Его я поставила в стакан, где торчали мои ручки и маркеры. Среди них он сразу бросался в глаза: слишком короткий, с неровно обкусанным концом, будто случайно попал не туда. Достать обратно я его не решилась.
В маленькую комнату я вошла уже глубокой ночью. Провела ладонью по заклеенной щели у окна. Бумага держалась намертво: гладкая, плотная, нигде не вздулась, ни краешком не отошла. Мать вообще не умела делать кое-как. Я несколько раз прошла от дивана до стола со швейной машинкой, вернулась обратно и так ничего и не тронула.
В субботу я поднялась в восемь. Кофе пила на ногах, у окна, почти не чувствуя вкуса. К десяти вышла из квартиры и спустилась во двор. Не за батоном и не за молоком.
День для октября попался почти неправдоподобный: чистое высокое небо, резкий свет, который отражался от окон дома напротив и бил в глаза от автомобильных стёкол. Возле детской площадки жёлтые берёзы медленно осыпались прямо в песок. Дворник Руслан скреб лопатой у контейнеров, под козырьком подъезда асфальт уже подсыхал после ночной сырости. Какая-то женщина в алой куртке катала коляску вдоль пустой клумбы.
Я устроилась на лавке у нашего подъезда, с правой стороны от козырька, и положила на колени связку: три свежих ключа на тонком проволочном кольце. Потом спрятала их в карман куртки. Через минуту вынула снова. Подержала в ладони, снова положила на колени. В двадцать минут одиннадцатого не выдержала, дошла до угла дома, глянула на пустую остановку и вернулась на прежнее место.
Автобус за углом выпустил людей, и около половины одиннадцатого мать появилась из-за соседнего дома.
Она шла не спеша, в бежевом плаще и тёмно-зелёной вязаной шапке. За собой тянула на верёвке старую тележку с визжащими колёсиками. На тележке громоздились две клетчатые синие сумки, перетянутые бельевой верёвкой, а сверху лежали банки, замотанные полотенцем. Под мышкой мать прижимала горшок с геранью, завёрнутый в газету.
Заметив меня, она остановилась шагах в пяти. Тележка ещё немного проехала по инерции и уткнулась ей в ноги.
— Ты что здесь сидишь? — спросила она.
— Тебя жду.
— А я просто проходила.
— С тележкой.
— Да, с тележкой, — покорно подтвердила мать. — На рынок.
— И с геранью.
Она посмотрела на цветочный горшок так, словно только сейчас обнаружила его у себя под мышкой. Потом подошла ближе и поставила герань на лавку. Газета сухо зашуршала. Мать села на самый край, подальше от меня, и аккуратно сложила ладони на коленях.
— Ключ я принесла, — сказала она. — Ты просила. Я помню.
Из кармана плаща она достала ключ на синей шерстяной тесёмке и протянула мне, взявшись за самый конец ленточки, будто боялась случайно коснуться моих пальцев. Я забрала его. Потом вытащила из своего кармана новую связку.
— Я вчера замок заменила. Этот теперь бесполезен.
Мать быстро кивнула дважды.
— Верно, — сказала она. — Ты просила, а я не отдала. Сама виновата.
— Мам.
— Я к Валентине собиралась. На дачу. У неё печь, две комнаты прогреваются. — Она принялась расправлять газету вокруг горшка, приглаживая смятые края. — Ты ничего такого не думай.
— Валентина с августа живёт у дочери в Полтаве. Ты сама мне за обедом рассказывала.
Мать умолкла. За её спиной Руслан звякнул лопатой о металлический бак. Герань чуть завалилась набок, и мать придержала стебли двумя пальцами.
— Андрей наговорил лишнего, — произнесла она наконец.
— Андрей сказал только про стояки. Всё остальное ты довезла сама. — Я кивнула на тележку. — И это явно не на три недели.
— Я просить не стану. Я тебе ещё в апреле обещала.
— Ты обещала не заговаривать об этом. И правда не заговорила. Ты просто заклеила окна.
— Окна — это не разговор, — возразила мать.
Я коротко рассмеялась — резко, сердито, больше над собой, чем над ней. Мать повернула голову, и уголок её рта едва заметно дрогнул.
— Ты бы отказала, — сказала она уже тише.
— Возможно.
— Вот и всё. — Она опять пригладила газету. — Дом старый, стояки там ещё с тех времён, когда я молодой была. Рабочие придут в понедельник к восьми утра, а у меня в ванной одни вёдра. Герань там нельзя оставлять: либо зальют, либо сломают.
— Может, я бы и отказала, — сказала я. — Но я бы услышала это от тебя. Не от мыльных полос на раме.
Порыв ветра подхватил кучу листьев, и они поползли по асфальту к нашим ногам. Я посмотрела на герань. Один нижний лист пожелтел. Мать сразу заметила мой взгляд, отщипнула этот лист и сунула себе в карман плаща, чтобы не мусорить во дворе. Потом опустила глаза на руки. Ногти были коротко обрезаны, на правом указательном пальце темнела синяя точка от карандаша.
Я перебирала в ладони новую связку и старый ключ на ленточке. Никаких слов заранее я не придумывала, поэтому несколько минут мы просто сидели рядом и молчали. Руслан тем временем дочистил площадку, собрал листья в одну кучу и ушёл за тачкой.
— Значит, слушай, — сказала я наконец. — До двадцать пятого октября ты живёшь у меня. В маленькой комнате, на диване. Машинку я перенесу на кухню, у меня заказ до семнадцатого. В мою комнату без меня не заходишь, ничего там не перекладываешь, форточку тоже не трогаешь. В шкафах не роешься. То, что уже заклеила, пусть остаётся как есть. — Я сняла со связки один жёлтый ключ и положила его на газету рядом с горшком. — Это твой. Можешь входить и выходить, когда нужно. А двадцать пятого, в воскресенье, мы сядем и спокойно решим всё остальное.