Я сложила её в четыре раза и спрятала в коробку, где лежали катушки, иголки и обрезки тесьмы. Выкинуть рука всё равно не поднялась.
Ближе к половине восьмого позвонила мать.
— Бумажку увидела?
— Увидела.
— Вот и хорошо. — В трубке что-то негромко звякнуло: мать, наверное, ставила чашку или тарелку. — В воскресенье зайду к часу, как обычно. Пирог испеку, принесу.
— Приходи, — ответила я.
На этом разговор почти закончился. Мы молчали, и я слышала только её дыхание в телефоне, пока она наконец не произнесла: «Ну, давай», — и не сбросила.
Окна я на ночь больше не трогала. Улеглась у себя, распахнула форточку до упора и долго прислушивалась, как на кухне за стеной едва слышно потрескивает бумага, приклеенная к раме.
Пятница прошла на ногах и в суете: две фуры, накладные, разгрузка, подписи, звонки. Наш склад был плиточный, продуваемый, с высокими окнами под потолком. После обеда в проходы ложился бледный свет, а в воздухе стоял запах сырого картона, цементной пыли и холодного клея.
Грузчики старались лишний раз не подходить к моей будке. Наталья из соседнего отдела принесла кофе в одноразовом стакане, постояла у окошка и сказала только:
— У меня свекровь как-то шторы перевесила. Пока я была на смене.
И ушла обратно к своим коробкам.
Около одиннадцати за затиркой приехал Андрей. Мой сын, двадцать четыре года, плиточник в бригаде: куртка вся в серой пыли, под ногтями — цемент. Он остановился возле окошка, пока я выписывала ему два мешка.
— Бабушка мне окна заклеила, — сказала я, не отрываясь от бумаг. — Уже второй раз. Ключ так и не отдала. Ещё записку оставила.
Андрей поставил подпись в накладной. Закончил, положил ручку, провёл ладонью по шее.
— Мам.
— Что?
— Не меняй замок.
Я перестала ровнять листы.
— А ты откуда про замок знаешь?
— Да ниоткуда. Просто… — Он взял мешок, подвинул его ближе к себе и снова поставил. — У бабушки с понедельника в доме стояки менять начинают. Воду обещают отключать на весь день, а может, и на несколько дней подряд. И так три недели. Она мне во вторник рассказывала. Просила в субботу перевезти к тебе её вещи, но у меня заказ в Буче, я не вырвусь.
— Какие ещё вещи?
— Сумки. Одеяло, банки всякие. Говорит, зима скоро, всё равно пригодится. — Он помолчал. — Я вчера к ней зашёл, а сумки уже у двери стоят. Она их собрала, потом разобрала, потом опять сложила. Сказала, проверяла, ничего ли не забыла. И это уже третий раз за неделю. На кухне ещё вёдра выставила — все, какие нашла. Захожу, а она сидит на табуретке и считает, хватит или нет.
Я смотрела в накладную. Дважды пробежала глазами по строчкам, но так и не поняла, что там написано.
— Она сказала: «Дарье не говори, я сама».
— И почему же не сказала?
— Потому что ты ей в апреле ответила, что вместе жить вы не будете. — Андрей говорил куда-то в сторону мешка, будто не мне. — Она тогда сказала: больше даже начинать не стану. Вот и не начала.
Апрель. Мать пришла в воскресенье с пирогом и между делом сказала, что одной ей в квартире стало тяжело, а мне, может, было бы не так пусто, если бы она свою сдала, а сама перебралась ко мне. Я тогда мыла посуду и даже не обернулась. Сказала: «Мам, мы с тобой обе знаем, что ничего из этого не выйдет». Пирог она доела молча и больше к разговору не возвращалась.
— Только ты ей не говори, что это я проболтался, — попросил Андрей.
— Не скажу.
— Мам, ты чего?
— Ничего. Грузи мешки в машину.
Он закинул мешки на плечо, дошёл до двери и задержался, будто хотел добавить ещё что-то. Но промолчал. За окном грузовик сдал назад, коротко пискнул и укатил.
Я достала телефон, открыла контакт «Мама» и нажала вызов. Один гудок. Второй. Потом я сбросила. Положила телефон прямо на накладную. Аккуратно выровняла стопку листов, стянула резинкой, сняла её и натянула заново. Пересчитала мешки на стеллаже, хотя считать там было нечего.
Потом открыла сообщения. Мастер написал: «Буду в шесть, не опаздывайте». Я ответила: «Жду».
Ключ она не вернула. Окна заклеила без разрешения, во второй раз ещё и записку прикрепила. История со стояками всего этого не отменяла.
Мастер явился без десяти шесть: худой мужчина в ветровке, с жестяным чемоданчиком в руке. Посмотрел сначала на замок, потом на меня.
— Минут двадцать, — сказал он.
Я осталась в прихожей, прислонившись плечом к вешалке, и слушала, как в двери скребёт, щёлкает и постукивает металл. Старую личинку он вынул и положил на газету: потёртый латунный цилиндр со сглаженными боками.
— Три ключа. — Он высыпал мне в ладонь новые, жёлтые, с острыми ещё краями. — Проверьте.
Я вставила один, повернула. Замок сработал мягко, без прежнего скрежета. Полторы тысячи гривен ушли с карты одним касанием.
Руки мастер пошёл мыть на кухню и остановился возле окна.
— Тёща постаралась?
— Мать.
— У них это бывает. Моя такая же: заклеит, накормит, а потом обижается, что я не звоню. — Он вытер руки и повесил полотенце ровно, край к краю. — Старую личинку оставлять будете?
— Нет. Выбросьте.
Когда дверь за ним закрылась, я ещё раз провернула ключ туда и обратно. В пустой квартире щелчок прозвучал слишком громко.
Следом я сняла и карандаш с холодильника.