— Мой сын — не тебе ровня. Он у меня принц, а ты разве что сапоги ему чистить годишься, — презрительно усмехнулась Валентина Андреевна и брезгливым движением смахнула с блестящей поверхности дубового стола какую-то воображаемую соринку. — Ты на себя посмотри, Кристина. Провинциальная серая мышь. Ни воспитания, ни фамилии, ни копейки за душой. Антон совершил главную ошибку своей жизни, когда притащил тебя в этот дом.
Кристина не стала отвечать сразу. Она без спешки ополоснула тонкую фарфоровую чашку, поставила ее на сушилку, промокнула пальцы льняным полотенцем и только потом обернулась к свекрови. Лицо ее оставалось неподвижным. За три года брака с этим «принцем» она научилась держать удар так, будто внутри у нее вместо нервов был толстый слой речного льда.
— Чай остывает, Валентина Андреевна, — ровно произнесла она. — С мятой, как вы любите. И без сахара.
— Не смей прикрывать мне рот своим чаем! — взвизгнула женщина, театрально прижав к пышной груди руку, унизанную дешевыми золотыми кольцами. — Думаешь, раз надела обручальное кольцо, сразу хозяйкой стала? Ошибаешься, голубушка. Ты здесь никто. На птичьих правах живешь. Антон вырос в приличной семье. Его дед, между прочим, был заместителем начальника железнодорожной станции! А ты кто такая? Дочка школьного завхоза. Так что должна каждый день благодарить судьбу за то, что мой мальчик из жалости поселил тебя в этой шикарной квартире с панорамными окнами. Другая на твоем месте полы бы языком мыла и ноги ему целовала за счастье жить в центре Киева.
Из прихожей донесся длинный скрип двери. Затем послышалось тяжелое сопение, раздраженное шуршание пакетов и недовольное бормотание. Сам наследный принц наконец соизволил вернуться в свое семейное гнездо.
Антон появился на кухне в мятой рубашке, расстегнутой у ворота. Галстук сбился набок, под глазами темнели круги от бессонных ночей, проведенных не за работой, а за компьютерными играми, а на расплывшемся лице застыло вечное выражение обиды на весь мир. В свои тридцать два он вел себя так, словно окружающие были обязаны вручить ему корону, дворец и пожизненное содержание.
— Мам, ну сколько можно орать? — проворчал он и швырнул связку ключей прямо на лакированный комод. Металл тут же оставил на поверхности свежую царапину. — Голова трещит. На работе одни придурки, начальник опять к отчетам прицепился. Кристина, ужин где? Почему мясо до сих пор не на столе?
— Сыночек мой, золотой, — Валентина Андреевна мгновенно преобразилась, растянув губы в приторной улыбке. — Устал, бедненький. Садись, я тебе сама положу. Видишь, твоя жена даже не шелохнется. Стоит, будто статуя. Я же тебе говорила: не пара она тебе. Тебе нужна была дочь генерала или банкира, а не эта простушка из глубинки. Ничего, Антон, главное, что ты у меня настоящий орел. Такую трехкомнатную квартиру отхватил, ремонт какой сделал — царские палаты!
Антон довольно фыркнул и грузно опустился на мягкий кухонный стул.
— Ну ты скажешь тоже, мам, — самодовольно протянул он. — Я мужчина, обязан держать уровень. Моя семья должна жить в нормальных условиях. Да, проценты сейчас бешеные, банк каждый месяц душит так, что дышать нечем, но за комфорт приходится платить.
Кристина прислонилась спиной к кухонному гарнитуру и сложила руки на груди. Внезапно ей стало почти смешно. Раньше этот спектакль в два голоса причинял боль, потом вызывал только усталость, а теперь выглядел до нелепости забавно. Особенно после того, что она узнала сегодня утром.
— И сколько же банк с тебя берет, Антон? — мягко спросила она, почти ласково.
Муж нахмурился и потянулся к куску запеченной говядины.
— А тебе какая разница? — буркнул он. — Ты в таких мужских вопросах все равно ничего не понимаешь. Много берет. Пятьдесят шесть тысяч гривен в месяц. Я из кожи вон лезу, пока ты свои копейки на всякую ерунду тратишь.
— Пятьдесят шесть тысяч гривен, — медленно повторила Кристина, глядя в темное окно, за которым с двадцать второго этажа мерцали огни вечернего города. — Внушительный платеж для старшего специалиста по работе с архивами с окладом двадцать шесть тысяч гривен.
На кухне воцарилась густая, звенящая тишина, такая плотная, что в ней было слышно даже, как остывает чай в чашке Валентины Андреевны.