за свои двадцать шесть тысяч гривен, я тянула по четырнадцать часов в день сразу два проекта. Первый взнос — один миллион шестьсот тысяч гривен — сложился из денег за проданную крохотную однокомнатную квартиру, доставшуюся мне от бабушки, и моих собственных накоплений. Ипотеку я оформляла на себя, причем на добрачную фамилию. А перед самой регистрацией брака мы подписали очень подробный брачный договор: квартира, все платежи по ней и любые вложения в ремонт или улучшения принадлежат только мне. Антон поставил подпись, даже не вчитавшись. Ему было достаточно моего обещания: я не выставлю его из съемной берлоги и позволю жить здесь без оплаты.
Валентина Андреевна медленно, будто с усилием, повернулась к сыну. В ее взгляде смешались испуг, неверие и настоящее потрясение.
— Антон… — голос у нее сорвался. — Это правда? Ты… ты отказался от квартиры?
Антон дернул щекой, прикусил губу и отвел глаза.
— Мам, а что я должен был делать? Меня тогда коллекторы уже в угол загнали! Кристина сказала, что закроет мои небольшие долги, если я подпишу. Она же сама все оплачивала!
— Ах ты… нахлебник! — вырвалось у Валентины Андреевны, но она тут же осеклась, словно вспомнила, на чьей стороне стояла все эти годы. Потом резко перевела взгляд на невестку и попыталась снова надеть на лицо привычную маску хозяйки положения. — И что с того? Подумаешь, бумажки! Ты его жена по закону! Вы состояли в браке! Все, что нажито в семье, делится поровну. Я найду юристов, подниму лучших адвокатов! Мы заберем половину через суд! Ты не имеешь права вышвырнуть моего мальчика ни с чем. Он здесь жил, дышал этим воздухом, обои выбирал!
Кристина не выдержала и негромко рассмеялась. Смех вышел легким, почти искренним, и именно это ударило по Валентине Андреевне сильнее, чем любая пощечина.
— Адвокатов? Интересно, за чей счет? За вашу пенсию в семь тысяч двести гривен? Или за зарплату Антона, с которой уже со следующего месяца начнут удерживать половину по исполнительным листам? Вы три года являлись сюда как королева-мать. Открывали дверь своим ключом, копались в моих вещах, лезли в бельевой ящик, морщились от моей еды и называли меня прислугой. Вы рассказывали мне, как надо обслуживать вашего бесценного сына, который за все это время не удосужился даже лампочку в прихожей заменить.
— Я его мать! — взвизгнула Валентина Андреевна. — Я имею право следить за жизнью собственного ребенка!
— В своей старой панельке на окраине контролируйте кого угодно, — холодно отрезала Кристина. — А здесь распоряжаюсь я. Единолично и без чьих-либо разрешений. Знаете, почему я терпела это целых три года?
Антон поднял на нее испуганный взгляд.
— Почему, Кристина? Я ведь любил тебя… как умел…
— Как умел? — она чуть наклонила голову. — Это когда ты спокойно смотрел, как твоя мать вытирает об меня ноги, пока я оплачивала твои рестораны и гасила твои кредитки? Я молчала, потому что была глупой. Потому что надеялась: у тебя проснется совесть, ты повзрослеешь, начнешь понимать, чего стоит чужой труд. А потом я просто поставила себе задачу — закрыть ипотеку досрочно, чтобы ни одна копейка долга и ни один возможный судебный крючок не могли прицепиться к этой квартире. Сегодня утром последний платеж прошел. Обременение снято. Документы чистые. А в два часа дня я подала заявление на развод через «Дію».
Слово «развод» опустилось между ними тяжело, словно глухой удар похоронного колокола.
Лицо Валентины Андреевны налилось багровым, губы задрожали от злости.
— Развод? Да как ты смеешь! Мой сын отдал тебе лучшие годы! Ты рушишь семью из-за денег? Меркантильная дрянь! Кому ты вообще будешь нужна в двадцать девять, разведенная?
— Себе, — ровно ответила Кристина. — Я буду нужна самой себе. Спокойной, свободной и больше не обязанной слушать ядовитые речи стареющей манипуляторши и содержать ленивого трутня.
Она поднялась из-за стола, прошла к входной двери и широко распахнула ее. С лестничной площадки потянуло запахом свежей краски и чистоты дорогого жилого комплекса, в подъезде горел ровный дневной свет. У самого порога стояли три огромные клетчатые сумки и два чемодана.
— Это что? — глухо спросил Антон, будто уже знал ответ.
— Твои вещи, Антон. Я взяла на работе отгул и потратила четыре часа, чтобы спокойно и аккуратно собрать все, что принадлежит именно тебе.