— Там твои дорогие куртки, которые ты выбирал себе после моей премии. Твои приставки, провода, игры. Запонки, ботинки, кроссовки, ремни — всё сложено отдельно. И сапоги тоже, кстати, на месте. Только не отмывала, уж прости. Ты же слышал, что сказала твоя мама: я к такой работе не пригодна. Так что справишься сам. Или Валентина Андреевна поможет — у нее ведь «порода», ей, наверное, несложно прислуживать принцам.
Антон резко отодвинул стул, вскочил и шагнул к жене. Он протянул руки, будто собирался удержать ее, схватить, уговорить силой, но Кристина отступила всего на полшага. Этого оказалось достаточно. В ее глазах стоял такой ледяной, окончательный холод, что он остановился на месте, не решившись приблизиться.
— Кристина, ну что ты, хватит… — заговорил он сбивчиво, почти захлебываясь словами. — Прости меня, правда! Мама просто сорвалась, сказала не подумав! Она уже немолодая, у нее давление, нервы… Я сейчас же заберу у нее ключи, слышишь? Я найду подработку, хоть две! Клянусь, сам буду убирать, сам полы мыть, только не выгоняй. Куда мне идти? К маме в ее однокомнатную? Там места нет, диван провалился, тараканы бегают…
— Да куда пожелаешь, Антон, — ответила Кристина и улыбнулась так спокойно, что от этой улыбки становилось не по себе. — Можешь отправиться хоть во дворец. Ты ведь у нас принц. А принцам, как выяснилось, не положено жить под одной крышей с простыми женщинами.
Валентина Андреевна медленно подошла ближе к двери, придерживаясь ладонью за стену. От ее прежней надменности почти ничего не осталось. Напускная важность, высокомерие, вся эта выдуманная царственность осыпались с нее, словно старая побелка. Теперь перед Кристиной стояла не грозная хозяйка чужой судьбы, а усталая, злая и испуганная женщина, всю жизнь пытавшаяся строить величие из того, что принадлежало другим. И рядом с ней — взрослый сын, так и не научившийся отвечать за себя.
— Ты еще пожалеешь, — процедила свекровь. Но прежней уверенности в ее голосе уже не было. Осталась только бессильная, хриплая злость. — Приползешь потом на коленях, будешь прощения просить. Завоешь одна в своей роскошной квартире, вот увидишь!
— Не завою, Валентина Андреевна, — негромко сказала Кристина. — В тишине прекрасно думается. И, что важнее, в ней легко дышать, когда рядом нет тех, кто годами высасывает силы. У вас есть ровно пятнадцать минут, чтобы забрать вещи и выйти. Код домофона уже другой. Завтра в восемь утра приедет мастер и поменяет замки на входной двери. Если через пятнадцать минут вы все еще будете здесь, я вызову охрану. Наш консьерж не любит посторонних, особенно когда они устраивают сцены в подъезде.
Антон беспомощно перевел взгляд с матери на сумки, потом снова посмотрел на Кристину. На его лице появилось что-то жалкое, почти детское: растерянность, обида и полное непонимание. Он будто не мог поверить, что всего за полчаса его привычный теплый мир, где он был главным мужчиной за чужой счет, рассыпался без возможности собрать его обратно.
— Пойдем, Антон, — глухо бросила Валентина Андреевна, дернув его за рукав. — Не унижайся перед ней. Еще посмотрим, как она запоет без мужчины в доме. Кран потечет — кому звонить станет?
— Сантехнику, — спокойно отозвалась Кристина. — И оплачу его работу из своих денег. Это все равно выйдет несравнимо дешевле, чем три года содержать вас обоих.
Антон опустил голову и поплелся к выходу. Он неловко ухватился за чемоданы, потянул их за собой, и колесики тонко, жалобно заскрипели по дорогому керамограниту. Валентина Андреевна, тяжело дыша, вцепилась в ручки клетчатых баулов и с трудом приподняла их. Больше никто ничего не сказал. Они вышли на площадку — сгорбленные, притихшие, лишенные всей той мнимой значимости, которой еще недавно так щедро прикрывались.
Кристина дождалась, пока они отойдут, и закрыла массивную металлическую дверь. Замок щелкнул четко и окончательно.
В квартире сразу стало тихо. Не просто спокойно — свободно. Исчезло постоянное ворчание Валентины Андреевны про чашки, тряпки и «неправильную» жену. Не доносились больше раздражающие звуки роликов из телефона Антона. Не давила на плечи густая, тяжелая атмосфера чужой наглости и бесконечной неблагодарности.
Кристина вернулась на кухню. Медленно налила себе свежего чая, взяла чашку обеими руками и подошла к панорамному окну. Внизу, далеко под окнами, в свете дворовых фонарей две маленькие фигуры с огромными сумками неуклюже двигались к автобусной остановке. Ветер дергал полы пальто несостоявшейся королевы-матери, а ее принц волочил по мокрому асфальту свои вещи, спотыкаясь на каждой неровности.
Кристина отпила глоток горячего травяного чая. Терпкий аромат разошелся по кухне, согрел изнутри, и она впервые за последние три года улыбнулась легко, без напряжения и страха.
Это был ее дом. Ее жизнь. И в этой истории больше не оставалось места самозваным принцам.