— А я к восьми никому ничего не обещала, — спокойно отозвалась Валентина Юрьевна. — Будильник у тебя в телефоне живёт, сынок, я его на своё содержание не брала. Хлеб на столе, масло в холодильнике. Обижаться можешь начинать прямо по дороге, если очень хочется.
Днём Андрей набрал меня с работы и мрачно заявил, что мы с его матерью устроили ему «показательное перевоспитание». Я сказала, что все претензии выслушаю вечером. Разговаривать было некогда: передо мной лежали шесть курток с убитыми молниями, а одна заказчица уже третий раз напоминала, что завтра у неё «совершенно неожиданно наступает осень».
Когда я вернулась, на холодильнике красовался лист с крупной надписью: «ДЕЖУРСТВО». В графике значилось: понедельник — Андрей, вторник — Марина, среда — Андрей. Сбоку Валентина Юрьевна пририсовала человечка с кастрюлей. Человечек почему-то напоминал гриб, причём подозрительно похожий на её сына.
— А ты, мам? — Андрей хмуро изучал бумагу.
— А я поживу, — невозмутимо сказала она. — Впервые за тридцать восемь лет попробую. Если не понравится, впишете меня на четверг.
Я не удержалась и рассмеялась. Правда, радость быстро закончилась: Андрей решил, что мать «перегнула», отец «совсем распоясался», а я воспользовалась семейной размолвкой, чтобы повесить на него быт.
— Марина, я целый день железо ворочаю, — он стукнул ладонью по столу. — И домой прихожу не на вторую смену. Мне семья нужна, а не наряд по кухне.
— А я, по-твоему, весь день бантики от скуки пришиваю? — спросила я. — Ты сам позвал маму, уже мысленно вынес мою мастерскую отсюда, а теперь возмущаешься, что ужин кому-то надо готовить. Скажи честно: ты хотел поселить здесь мать или человека, который будет обслуживать нас всех?
Ответить Андрей не успел. Валентина Юрьевна молча подошла к холодильнику, сняла расписание, аккуратно сложила лист вчетверо и сунула в карман халата.
— Завтра утром уйду по своим делам. К ужину вернусь, — объявила она. — Если вашей семье непременно нужна прислуга, купите робот-пылесос. Только не вздумайте на нём жениться: при таком обращении он тоже быстро сломается.
На следующий день она попросилась поехать со мной. Её «дела», как выяснилось, были в Доме культуры. Там готовили маленькую осеннюю ярмарку: люди приносили вещи в ремонт, менялись детскими куртками и собирали тёплую одежду для одиноких соседей. Я обещала два часа посидеть там со швейной машинкой.
На двери висел плакат: «Осенняя мастерская: не выбрасывайте то, что ещё можно спасти».
Валентина Юрьевна прочитала объявление, потом посмотрела на очередь. В коридоре стояли женщины с пальто, подростки с рюкзаками, дедушка с зонтом, у которого из восьми спиц уцелели только четыре. Я уже морально готовилась чинить всё сразу, но свекровь взяла лист бумаги и фломастер.
— Кто сдаёт вещи сегодня — записывается сюда, — громко сказала она. — Кому срочно, тот объясняет причину, а не повышает голос. Зонты пока не принимаем, пока не найдём специалиста по воскрешению мёртвых. Марина, вот на этих двух куртках молнии живые, сломались только бегунки. Это быстро, начни с них.
Минут через десять очередь заметно рассосалась. Валентина Юрьевна распоряжалась так уверенно и с таким удовольствием, что я впервые увидела её без привычной тревожной складки между бровями. Когда одна из посетительниц принесла нам чай, свекровь машинально потянулась отнести стаканы к раковине, но вовремя остановилась и попросила ближайшего школьника сделать это самому.
— Видела? — шепнула она мне. — Прогресс. Даже руки не отвалились.