Около полудня в мастерской показался Константин Павлович. Он задержался у стены, прочёл лозунг: «Переяслав — людям и вещам вторую жизнь», а затем внёс внутрь две деревянные подставки для сушки обуви. Это была его первая работа на занятиях. Планки он закрепил с зазорами, чтобы мокрые ботинки не прели, а воздух свободно проходил между ними.
После дождя вещь сразу пошла в дело: из насквозь промокшей обуви вытащили стельки, сами ботинки поставили на сушилки подальше от раскалённой батареи, чтобы кожа не задубела, а клей не разошёлся.
Валентина Юрьевна заметила его поделку — и улыбка с её лица исчезла.
— Значит, здесь ты мастер на все руки? Людям пользу приносишь? А дома за сорок лет полку не мог повесить, пока я три раза не напомню?
Константин Павлович аккуратно опустил вторую сушилку на пол. Щёку у него едва заметно повело. Я уже собралась вмешаться и вывести его на крыльцо, но он сам подтянул к себе стул и сел напротив жены.
— Не потому не делал, что не умел, — тихо сказал он. — Я знал: ты напомнишь, сама найдёшь мастера или вообще всё сделаешь без меня. И, если честно, мне было удобно, Валентина. А потом ты сказала, что без тебя я пропаду. Вот я и решил проверить, насколько ты права.
— Ну и как? Проверил? — спросила она, не глядя на него.
— Картошку разварил в кашу. Пол вымыл водой из ведра, которым перед этим машину мыл. Потом всё перемывал заново. Но на вторую субботу записался ещё до твоего ухода. Хотел, чтобы мы с тобой перестали жить как начальник и подчинённый.
Валентина Юрьевна ничего не ответила. Она отвернулась к окну, и мне вдруг стало её жалко. У этой женщины будто на глазах отняли дело всей жизни — должность, на которую она сама себя назначила, а остальные с благодарностью согласились.
На секунду показалось, что сейчас они наконец договорят то, что копилось годами. Но в дверях возник Андрей.
Он приехал за мной, увидел отца среди инструментов, мать у стола, меня рядом — и, кажется, сразу решил, что против него собрался семейный совет. Не слишком заботясь о том, что вокруг стоят люди, он спросил, не пора ли «сворачивать этот спектакль» и отвезти мать домой.
Валентина Юрьевна с такой силой поставила стакан на стол, что чай плеснул через край.
— Я поеду туда, куда сама решу. А ты, Андрей, для начала у жены спроси, можно ли распоряжаться её временем. Сегодня у меня впервые день, когда мне не надо никого упрашивать выпустить меня из кухни. И ты явился ровно затем, чтобы снова загнать меня туда.
Андрей хотел что-то возразить, но Константин Павлович поднялся. Спорить он не стал. Просто достал платок и протянул жене.
— Я подумал, тебе пригодится, — сказал он. — К вечеру холоднее стало. У тебя же после ярмарки репетиция.
Валентина Юрьевна побледнела так резко, будто её застали на месте преступления. Она обернулась ко мне.
— Кто ему сказал?
Потом достала из сумки ту самую концертную папку, которую прятала в день переезда. Внутри лежали ноты, густо исписанные карандашными пометками, и приглашение выступить с небольшим хором в районном центре.
— Я восемь месяцев туда хожу, — проговорила она. — Константин думал, что по четвергам я у стоматолога. А Андрей вообще ни разу не спросил, куда я ухожу. Я сорок минут пою, а потом бегу домой, потому что всем нужно ужинать.
Константин Павлович вынул из кармана сложенную программку.
— Мне твоя руководительница позвонила сама. Спросила, приду ли я на выступление. Я сказал, что обязательно буду. Только ты, наверное, опять всё отменишь, потому что меня ведь некому будет накормить.
В его голосе не было упрёка. И именно от этого Валентина Юрьевна расплакалась — сердито, почти зло. А через мгновение вдруг рассмеялась сквозь слёзы: на программке крупными печатными буквами Константин Павлович вывел: «НЕ ЗАБЫТЬ ЦВЕТЫ».
Андрей стоял рядом со мной и смотрел на мать так, будто впервые увидел её по-настоящему.