Спустя пару минут Андрей потянулся к моей рабочей сумке с инструментами, но на полпути замер, словно впервые сообразил, что можно не распоряжаться.
— Я могу её понести? — негромко спросил он.
Я молча кивнула. Раньше он без лишних слов подхватил бы сумку и сообщил, что мы уже уезжаем.
К вечеру Валентина Юрьевна пришла к нам сама. С порога объявила: в пятницу после репетиции останется ночевать у приятельницы, а там уже подумает, где ей дальше будет лучше. Константин Павлович не стал возражать и не начал уговаривать вернуться. Лишь уточнил, во сколько концерт и сколько билетов покупать.
До ужина Андрей хлопотал на кухне. Сварил гречку, пожарил котлеты и одну всё-таки уронил на пол. Поднял её, несколько секунд рассматривал с почти торжественным уважением, после чего отправил в мусорное ведро.
Наш кот удалился с оскорблённым видом: обычно такие трофеи доставались ему без обсуждений и голосования.
Когда мы наконец сели за стол, Андрей не попросил мать разложить еду и не поинтересовался, почему я задержалась. Тарелки он принёс сам. Валентина Юрьевна попробовала гречку, задумчиво пожевала и вынесла приговор:
— Андрей, в следующий раз соли клади поменьше. Хотя, если вы с Мариной вдруг поссоритесь, этой кашей зимой можно будет дорожки посыпать.
Я закашлялась от смеха. Андрей тоже улыбнулся, но почти сразу опустил взгляд.
После ужина он подошёл ко мне, когда я стояла у раковины.
— Я привык, что кто-то всё подхватит вместо меня, — сказал он тихо. — Не прошу, чтобы ты прямо сейчас поверила, будто я мгновенно стану другим человеком. Завтра у меня выходной. Скажи, что ты планировала, чтобы я снова не решил всё за тебя.
Я перекрыла воду. Мне одновременно хотелось прижать его к себе и как следует встряхнуть за плечи. В итоге я выбрала третий вариант — протянула ему полотенце.
— Начни с посуды. А мои планы обсудим после того, как кухня перестанет выглядеть как место боевых действий.
В субботу Валентина Юрьевна уехала выступать с хором. В зале мы сидели втроём: я, Андрей и Константин Павлович, который держал в руках огромный букет. Валентина Юрьевна заметила нас со второго ряда, на мгновение сбилась, но тут же расправила плечи и запела громче остальных.
После концерта она всё-таки осталась у подруги. Константин Павлович всю дорогу к выходу неловко прижимал к себе шуршащие цветы. Андрей предложил утром заехать за матерью, если будет нужно. Она сказала, что позвонит сама.
По дороге домой Андрей вдруг спросил, что именно я тогда прошептала его отцу, когда они заносили сумки.
— Что она попалась, — честно ответила я. — Мы думали, поживёт с тобой и поймёт, каково мне. А она взяла и показала всем нам, что можно наконец начать жить для себя.
Андрей некоторое время молчал, потом коротко усмехнулся:
— То есть попались всё-таки мы?
— Все четверо, — сказала я. — Но больше всех твой отец. Его букет был такой величины, что зрители наверняка сначала увидели цветы, а уже потом маму на сцене.
Андрей рассмеялся, а я неожиданно почувствовала, как по щекам текут слёзы. Это было не счастье — до счастья нам ещё оставалось слишком много невымытого, недосказанного и недоделанного. Просто впервые за долгое время от меня никто не требовал немедленно всё починить.
У дома Андрей остановил машину, посмотрел на светящиеся окна и негромко спросил:
— Котлеты хоть остались?
— Одна, — ответила я. — На полу.
— Тогда, пожалуй, доем гречку.
Мы вошли в квартиру. На холодильнике по-прежнему висело расписание, которое Валентина Юрьевна составила в самый первый день. Андрей долго разглядывал листок, потом взял ручку и дописал снизу: «Воскресенье — каждый занимается своей жизнью. Ужин — по договорённости».
Он отступил на шаг, критически оценил результат и поставил будильник на понедельник.