Андрей резко выдернул руку и почти бегом оказался возле меня.
— Мам, что с папой? — выдохнул он, будто ему не хватало воздуха.
— Врачи смогли выровнять состояние, — сказала я, даже не поднимаясь со скамьи. — Но ему сейчас нужен абсолютный покой. Любое волнение может оказаться для него последним.
Кира подошла вплотную и смерила меня таким взглядом, словно перед ней стояла не мать ее мужа, а какая-то досадная помеха.
— Давайте без этих спектаклей, — произнесла она резко, отчетливо выделяя каждое слово. — Мы прекрасно понимаем, что вы просто не хотите отдавать недвижимость. У Андрея есть законное право на свою часть!
Я медленно поднялась. Не спеша подошла к ней совсем близко. Разница в росте позволяла мне смотреть на нее сверху вниз, и, кажется, впервые за все время она это почувствовала.
— А теперь послушай меня внимательно, девочка, — сказала я негромко, но так, что Кира невольно отступила на полшага. — Твои долги примерно на шестьсот тысяч гривен — это только твоя история и твоя ответственность. И если ты еще хоть раз попытаешься давить на мою семью, я собственноручно отнесу заявление в прокуратуру. По факту мошенничества и вымогательства.
— Какого еще мошенничества? — вспыхнула она, но в глазах у нее мелькнула уже не злость, а настоящий испуг.
— Твоего, — жестко ответила я. — Ты обманом втянула моего сына в выплаты по кредитам, которые набрала еще до брака. Давила на него разводом, шантажировала, заставляла закрывать твои обязательства. Банковские выписки у меня есть. Все до одной.
Кира побледнела так резко, будто с нее стерли всю краску. Она тут же повернулась к Андрею, явно ожидая, что он бросится ее защищать.
— Андрей, ты вообще слышишь, что твоя мать себе позволяет?! — сорвалась она на визг. — Ты собираешься что-нибудь сказать? Ты мужчина или кто?
Сын стоял неподвижно. Его взгляд метался между мной и Кирой, а воздух в коридоре будто сгустился настолько, что им стало трудно дышать.
И вдруг Андрей шагнул вперед. Он встал между нами, но повернулся не ко мне, а к жене.
— Довольно, — сказал он тихо.
Кира растерянно моргнула.
— Что значит «довольно»?
— Это значит — хватит, — продолжил Андрей, и в его голосе появилась твердость, которой я давно от него не слышала. — Хватит лгать. Хватит втягивать моих родителей в свои схемы. Тебе нужен был не муж. Тебе был нужен человек, который оплатит твои долги.
— Да ты жалкий! — выкрикнула Кира, окончательно теряя самообладание. — Без меня ты никто! Завтра же подам на развод и заберу все, что мне положено!
— По закону тебе принадлежат только твои собственные кредиты, — спокойно сказала я вместо сына. — Так что ищи другого наивного человека.
Лицо Киры налилось багровым цветом. Она резко развернулась, каблуки застучали по больничной плитке, и через несколько секунд она почти бегом скрылась в конце коридора.
Андрей словно сразу обмяк. Плечи его опустились, он сел на скамью и закрыл лицо ладонями. Все напряжение, которое копилось месяцами, наконец прорвалось наружу.
— Прости меня, мам… — еле слышно произнес он. — Прости за все. Я был полным дураком.
Я села рядом и положила ладонь ему на плечо. Победы я не чувствовала. Не было ни радости, ни удовлетворения. Только усталость — тяжелая, глубокая, как после долгой болезни.
Прошел месяц.
Мы с мужем и Андреем все-таки закончили крыльцо на даче.
Сын сам купил и привез материалы, заново перекрыл крышу, поставил прочные перила, укрепил ступени. Работал он почти без разговоров — с раннего утра до темноты. Казалось, каждым забитым гвоздем, каждой доской он пытался смыть с себя стыд за то, что происходило последние годы.
Развод Андрея и Киры оформили довольно быстро. Очень скоро выяснилось, что никаких законных прав на имущество его родителей у нее нет и быть не может. А все кредиты, оформленные ею до брака, так и остались ее личной проблемой.
Но прежнего тепла в нашем доме уже не было. Доверие, однажды надломленное предательством и попыткой нажиться на чужом труде, не возвращается по щелчку пальцев. Его приходится собирать заново — осторожно, медленно, по крупицам.
Андрей теперь жил один, снимал небольшую квартиру, часто приезжал к нам помогать по хозяйству. Он стал внимательнее, спокойнее, будто взрослее. Но в его глазах навсегда поселилась тихая печаль и тяжелое чувство вины.
Крыльцо на даче стояло крепкое, надежное, способное выдержать и ливень, и ветер, и любую непогоду. Только человеческие души, в отличие от дерева и металла, чинятся куда сложнее.
И некоторые трещины остаются в них навсегда.