Но суть, конечно, заключалась вовсе не в старой мебели и не в том, насколько она нравилась Артёму.
— Артём, ты, похоже, упускаешь один существенный момент, — сказала я как можно спокойнее, хотя внутри всё уже стучало от тревоги. — Перегородка, на которую ты сейчас так бодро показываешь, несущая. И ещё: на кухне стоит газовая плита. Ни одна нормальная инстанция не даст разрешения ломать такую стену. Это не прихоть, а прямое нарушение строительных норм. Стоит тебе начать этот ремонт, банк очень быстро об этом узнает, выставит огромный штраф и заставит вернуть всё в прежний вид за ваши же деньги.
Артём лишь раздражённо повёл плечом, будто я мешала ему не реальными законами и рисками, а какими-то смешными бабушкиными страхами.
— Да кто вообще узнает, мама? — бросил он с досадой. — Вы постоянно всего пугаетесь и живёте по правилам, которые давно никому не нужны. Сейчас за деньги любые мастера что хочешь сделают и любую бумагу потом оформят. Я уже говорил с ребятами из сервиса, у них есть знакомая бригада. За пару выходных всё разберут, вынесут и вывезут. Главное — начать, а документы потом задним числом подтянем. И вообще, это наше жильё. Как хотим, так и будем обустраивать. Здесь нам жить, а не каким-то банковским проверяющим.
Кира в этот момент резко прибавила воду в кране и стала усерднее тереть тарелку, делая вид, что целиком занята посудой и к нашему разговору не имеет никакого отношения. Но её сгорбленные плечи выдавали напряжение куда яснее любых слов.
— Это не ваше жильё, Артём, — отчётливо произнесла я, не отводя от него взгляда. — Эта квартира принадлежит мне.
На кухне сразу стало так тихо, будто воздух застыл. Только вода продолжала шуметь в раковине. Кира перестала двигаться и замерла с губкой в руке. Артём же медленно изменился в лице. Его самодовольная усмешка исчезла, а вместо неё проступили обида, злость и почти неприкрытое возмущение. Он резко наклонился ко мне через стол, упершись локтями в ту самую дубовую столешницу.
— В смысле — ваша? — его голос неприятно взвизгнул на высокой ноте. — Вы это сейчас серьёзно говорите, мама? Я каждый месяц, без задержек, перевожу вам на карту четырнадцать тысяч гривен! Я эти деньги из своей зарплаты вырываю, себе во многом отказываю, чтобы платить за этот кредит. Кира сначала в декрете сидела, потом вышла всего на полставки, и вся нагрузка легла на меня. Я оплачиваю эти метры, значит, квартира моя!
Я смотрела на него — взрослого, уверенного, что он только что произнёс неопровержимую истину, — и перед глазами сразу всплыло, как три года назад всё начиналось.
Тогда они с Кирой жили в крошечной съёмной комнатке где-то на окраине города. Артём трудился в мутноватом автосервисе, получал большую часть зарплаты неофициально и никаких сбережений за душой не имел. Когда Кира забеременела, вопрос с жильём встал остро и уже не терпел отговорок. Но ипотеку Артёму не одобрял ни один банк: по документам он числился работником с минимальным доходом, а кредитная история у него была испорчена ещё с юности — из-за нескольких неоплаченных микрозаймов, которые он когда-то набрал на новую аппаратуру для машины.
Кира тогда сидела у меня на этой самой кухне и плакала, умоляя не бросать их в такой ситуации. И я не бросила. Я продала любимую дачу, которую мы когда-то строили всей семьёй вместе с моими родителями. К вырученной сумме добавила всё, что копила годами, откладывая буквально по гривне, и внесла первый взнос за квартиру. Один миллион шестьсот тысяч гривен. Для обычной женщины, всю жизнь проработавшей на простом предприятии, это были не просто большие деньги — это была почти вся моя финансовая опора.
Оставшуюся часть стоимости я оформила в ипотеку на себя. В кредитном договоре стояла моя фамилия. В реестре собственником числилась только я, и никто другой. Мы тогда договорились предельно ясно: молодые будут жить в этой квартире, а каждый месяц перечислять мне сумму, равную обязательному ипотечному платежу.