На следующий день я всё-таки написала Оксане. Не стала подбирать длинных объяснений, не выворачивала душу в сообщении — просто отправила: «Давай увидимся, когда я вернусь. Спокойно поговорим». Ответ пришёл почти сразу: «Конечно. Я буду ждать».
Была ли во мне обида? Была. Смогу ли я её простить? Скорее всего, да. Но теперь это уже не казалось самым важным.
Главное оказалось совсем в другом.
В воскресенье я проснулась рано, как просыпалась здесь почти всё лето. Накинула кофту, сварила кофе и вышла на крыльцо.
Сад тонул в белёсой дымке. Туман лежал низко, густо, так что старая яблоня проступала едва заметным пятном, будто её кто-то нарисовал за мутным стеклом. В воздухе уже чувствовался август — чуть прохладный, с другим, более терпким запахом. Лето не исчезало сразу, но уже собиралось уходить.
Я сидела на ступеньке и молча смотрела перед собой.
В сентябре нужно будет что-то решать. До него оставалось совсем немного, меньше месяца, а ясности по-прежнему не было. Вернуться в Киев окончательно? Остаться в этом доме? Пытаться заново говорить с Денисом, искать дорогу друг к другу — или признать честно, что мы разошлись слишком далеко и прежними уже не станем?
Ответа у меня не было.
Но странным образом это больше не пугало. И именно это ощущалось новым.
Раньше неизвестность выводила меня из равновесия. Мне требовался план: точный, понятный, расписанный хотя бы на несколько шагов вперёд. Я цеплялась за определённость, потому что без неё терялась. А теперь сидела среди утреннего тумана, держала в ладонях кружку с остывающим кофе и думала: ничего. Постепенно разберусь. Спешить больше не нужно.
Потому что я, наконец, снова была на своём месте.
Надежда Семёновна когда-то сказала почти так же: «Здесь я у себя». Тогда я долго крутила в голове эти слова, примеряла их к себе и не до конца понимала. Теперь поняла.
Быть у себя — это не обязательно про дом, адрес или участок земли. Это про внутреннее ощущение. За эти три месяца я жила в доме, который приводила в порядок собственными руками. Сама решала, что делать. Сама готовила, чинила, красила, выбирала, молчала, когда хотелось молчать, и говорила, когда находила силы. И где-то между этими простыми делами я начала возвращаться к себе — той, что существовала до семи лет брака, до привычки ждать чужих решений, до своего тихого исчезновения.
Туман понемногу редел. Сначала отчётливее стала яблоня, потом проступили грядки, затем дальний забор.
Я допила кофе и поднялась.
На сегодня дел хватало. Нужно было закончить с забором — последняя секция так и ждала краски с прошлой недели. Потом разобрать сарай, куда давно пора было добраться. А после, если останутся силы, съездить в посёлок за крупой.
Самый обычный день. Мой день.
Я вдруг улыбнулась — не кому-то, не для вида, а просто потому, что захотелось, — и пошла за кистью.
Что принесёт осень, я не знала.
Зато знала другое: что бы дальше ни случилось — с Денисом, с Оксаной, с Киевом и всей моей прежней жизнью, — эту себя я уже никому не отдам. Больше не соглашусь исчезнуть и стать незаметной.
Ни для кого.
Даже для самой себя.