Она медленно поставила рюмку на скатерть; стекло едва слышно звякнуло, а пальцы у неё задрожали мелкой, старческой дрожью.
Наталья глубоко вдохнула, будто перед прыжком в ледяную воду. Этой минуты она ждала почти три месяца — с того дня, как в их райцентр заявился представитель дорожной подрядной фирмы из Киева. Рослый, чисто выбритый, в дорогой кожаной куртке, от него тянуло иностранным табаком, новой машиной и той лёгкой, наглой жизнью, о которой она только читала в журналах. Он сулил забрать её отсюда, открыть перед ней город: уютные кофейни, вечерние спектакли, яркие витрины и море, о котором Наталья мечтала ещё девчонкой.
Но просто собрать сумку и уйти молча она не могла.
Где-то глубоко внутри Наталья понимала: то, что она делает, — низость. Чёрная, липкая, постыдная. И этой низости требовалось оправдание. Ей было нужно, чтобы Андрей сорвался. Чтобы закричал, швырнул табурет, опрокинул стол, схватил её за руки, разбил тарелки. Тогда она смогла бы выскочить за ворота с облегчающим, почти победным женским воплем и прокричать на всю улицу: «Видели? Вот он какой! Зверь! Домашний мучитель! Потому я и ухожу!»
Ей необходим был скандал — громкий, злой, грязный, с осколками и слезами.
Наталья расправила плечи, резко вскинула подбородок и посмотрела мужу прямо в лицо.
— Я тебе изменяла, Андрей. Уже два месяца изменяю. И не по пьянке, не случайно, не оступилась. Я живу с другим мужчиной. С Антоном, тем, что мост строит. Он живой, настоящий, понимаешь? А ты — как пень, как камень без сердца! Завтра я уезжаю с ним в город. Вещи мои давно сложены. Развод оформим через суд.
Её слова будто тяжёлые комья сырой кладбищенской земли шлёпнулись на белую, накрахмаленную скатерть.
Дарья вскрикнула и зажала рот обеими ладонями. Дмитрий налился багровым цветом, пальцы его судорожно сжались в кулаки. Валентина Сергеевна побелела до синевы, словно из неё разом выпустили всю кровь, прижала руку к груди и едва слышно выдохнула:
— Господи Иисусе… Наташенька… Что ты несёшь при людях?..
Все замерли, ожидая взрыва.
Андрей был мужик громадный, широкий в кости, с такими плечами, что в дверной проём входил чуть боком. В лесу он однажды отбился от молодой медведицы почти голыми руками, только монтировкой успел упереться ей в морду. Мужчины за столом невольно напряглись, уже готовые броситься и удержать его, если рванётся. Женщины заранее стиснули веки, будто вот-вот полетят тарелки, раздастся грохот, мат и страшный звериный рёв.
Но Андрей даже не двинулся.
Он сидел так неподвижно, будто его вырезали из тёмного дуба. Лицо не налилось кровью, не перекосилось от злости. Лишь возле ноздрей появилась резкая белая складка, похожая на след от мороза, а серые глаза стали такими тёмными и бездонными, словно под тонким льдом открылась чёрная вода.
Он долго смотрел на жену. Целую минуту, которая растянулась в вечность. И в этой молчаливой вечности сгорели все их двенадцать лет: первая встреча на покосе у реки, ледяная вода, которой он осторожно смачивал её обгоревшие на солнце плечи; рождение Матвея в районной больнице, когда Андрей трое суток простоял под окнами на пронизывающем ветру; этот дом, собранный его руками, каждая доска в котором была выстругана так гладко, чтобы Наталья, проходя босиком, не занозила ногу.
Потом Андрей тяжело и медленно поднялся.
Наталья невольно отступила назад, прижав ладони к груди. В её глазах на короткое мгновение мелькнул тот самый дикий, животный страх: сейчас ударит.
Андрей сделал шаг к ней. Но кулак не поднял. Не сказал ни слова. Просто прошёл мимо, вышел в прихожую.
В избе стало слышно всё: как за окном, захлёбываясь, воет на цепи соседский пёс, как над столом ровно и безжалостно отсчитывают время старые ходики: тик-так, тик-так.
Через полминуты Андрей вернулся. В руках он держал её тёплое шерстяное пальто тёмно-бежевого цвета — то самое, которое весной привёз ей из города, отдав за него две свои месячные премии.
Он подошёл к Наталье сзади.