— Матвея не впутывай, — произнёс Андрей всё тем же низким, сдержанным голосом, будто каждое слово давалось ему через силу. — Он только в шестой класс пошёл. У него тут школа, дед рядом, товарищи, свой двор, речка, лес за огородами. Нечего мальчишке скитаться по чужим квартирам да привыкать к постороннему мужчине. Доучится до лета — тогда сама с ним поговоришь. Если скажет, что хочет к тебе, я удерживать не буду. Сам вещи сложу. Но сейчас дёргать ребёнка не позволю. Услышала?
— Услышала, — едва заметно пошевелила губами Наталья.
По лицу у неё текли слёзы, оставляя тёмные дорожки от туши, но поднять руку и стереть их она почему-то не решалась.
— Ну и хорошо, — Андрей медленно поднялся. — Машина Антона на развилке стоит? Ждёт?
Наталья вздрогнула, словно её застали за кражей.
— Откуда ты… знаешь?
— Я в гараже не первый год работаю, — угол его рта дёрнулся в усталой усмешке. — У нас в селе даже воробей крылом заденет ветку — через пять минут все в курсе. Белый пикап ещё затемно за околицей приметили. Иди уже. Не держи человека на морозе. А если что из вещей оставила, Дарья завтра подвезёт к рейсовому автобусу.
Он подошёл к вешалке, снял потёртую рабочую куртку, накинул её на плечи и вышел на крыльцо.
Снаружи стояла прозрачная зимняя тишина, такая звонкая, что казалось — тронь её пальцем, и она рассыплется стеклом. Над хатами густо мерцали острые звёзды. Внизу, под крутым берегом, темнела река; вода глухо шевелилась между первыми ледяными кромками.
Андрей опустился на деревянную ступеньку, положил широкие, тяжёлые ладони на колени и стал смотреть туда, где дорога уходила за плетни и голые сады.
Спустя несколько минут за спиной тихо скрипнула дверь.
На пороге появилась Наталья. Пальто было застёгнуто до самого горла, через плечо висела маленькая кожаная сумка. Она замерла позади него и долго смотрела на его неподвижную спину — большую, сильную, будто вырубленную из тёмного дерева.
И именно тогда на неё навалилась такая бездонная, чёрная тоска, какой она прежде не знала. С пугающей ясностью, почти физической болью, Наталья поняла: больше никогда и никто не будет любить её так, как этот молчаливый, крепкий, простой мужчина. Ни Антон со своими красивыми городскими речами, ни кто-либо другой. Предательство ждало её не здесь. Оно было там, впереди, в чужом, холодном месте, куда она так рвалась, принимая блеск за счастье. А мосты она сожгла сама — при матери, при сестре, перед всем селом.
— Андрей… — прошептала она.
В этом шёпоте было всё: страх, раскаяние, просьба, которой уже поздно было звучать.
Андрей не повернул головы.
— Иди, Наталья, — сказал он в ночную темноту. — Иди с Богом. Зла я на тебя не держу. Только обратно дороги больше нет. Калитку за тобой я сам закрою.
Она ещё несколько секунд стояла без движения. Потом судорожно всхлипнула, подняла воротник почти до глаз и поспешила по промёрзшей траве к выходу. Железная щеколда сухо лязгнула. Вскоре в конце улицы тяжело взревел мотор, по тёмным окнам хат скользнули белые полосы фар — и всё стихло вдали.
Андрей остался сидеть на крыльце.
Долго.
Потом из дома неслышно вышла мать. Валентина Сергеевна набросила ему на плечи тёплый пуховый платок, опустилась рядом на ступеньку, прижалась седой головой к его могучему плечу и заплакала — тихо, без стонов, по-матерински горько.
— Ничего, мам, — негромко сказал Андрей и осторожно обнял её своей большой, загрубевшей ладонью за худые плечи. — Перезимуем. Земля под снегом тоже отдыхает. И мы передохнём. Дом у нас крепкий, печь добрая. А весной… весной Матвея в лес возьму, на тетеревиный ток. Парня растить надо. Настоящего. Справимся.
Над селом медленно светлело небо — холодное, зеленовато-чистое, без единого тёмного пятна.