— Да забор у вас уже трухой пошёл, смотреть противно, — важно начал Анатолий. — На этих выходных позову своих ребят с завода, приедем и разберём его к чёртовой бабушке. Нормальный поставим, из профнастила, метра два высотой. А баню срубим за домом. Как раз там, где эти ваши яблони растут. Всё равно от них пользы никакой: мелочь кислая, не яблоки, а недоразумение.
У Натальи в груди что-то болезненно сжалось, а к горлу подступил обжигающий ком.
Дача была не Андрея. Она досталась ей от родителей. Эти яблони сажал её отец — ещё тридцать лет назад, когда сама Наталья ходила в школу в форме и белом переднике. Андрей же за последние годы на этом участке не сделал ровным счётом ничего. Приезжал, разве что, поваляться в гамаке, уткнуться в телефон и поворчать, что комары жить мешают.
— Анатолий, — сказала Наталья, и её голос прозвучал заметно твёрже обычного. — Яблони никто трогать не будет. И забор останется на своём месте.
Деверь медленно поднял густые брови. Он уставился на неё с таким изумлением, будто внезапно заговорил чайник на плите.
— Это с какой радости?
— С той, что это моя дача, — ровно ответила она. — Моя по документам. Моя по совести. И вообще моя.
Анатолий криво усмехнулся, не потрудившись даже скрыть презрение.
— Слышишь, Андрей, ты там жену свою вообще в руках держишь?
Он пихнул брата локтем в бок.
— Разошлась она у тебя что-то. Мужики серьёзные вещи обсуждают, планы нормальные строят, а она тут со своими бумажками встревает. В семье, между прочим, всё общее. Поженились — значит, имущество пополам. Я сказал: баню ставим. Значит, баня там и будет.
Андрей покрылся красными пятнами, будто его ошпарили. Он метнул на Наталью взгляд — одновременно испуганный и раздражённый, почти умоляющий, но с явной злостью.
— Наташ, ну правда, иди ты… — он осёкся, подбирая выражение. — Иди в комнату, проверь, постелила ли ты брату чистое бельё. Не выставляй меня дураком перед гостем. Мы сами разберёмся. Анатолий правильно говорит: давно пора там всё привести в порядок, а то перед соседями неудобно.
— Бельё я постелила ещё утром. А перед какими именно соседями тебе неудобно, Андрей? — холодно уточнила Наталья. — Перед теми, которых ты видел два раза за всё время, когда бегал за пивом?
Андрей сделал вид, что не услышал. Он натянуто улыбнулся Анатолию и заискивающе заглянул ему в лицо.
— Давай лучше выпьем, брат. Не обращай внимания. Может, у неё на работе нервы вытрепали. Или день такой.
Анатолий снисходительно качнул головой, но рюмку так и не взял.
— Выпить-то можно, дело хорошее. Только под эту вашу баланду оно как-то не идёт.
Он окинул стол недовольным взглядом, словно перед ним стояли не домашние блюда, а отходы из столовой.
— Андрей, отправь-ка жену в магазин. Пусть купит нормальной колбаски, сырокопчёной, а не этой ватной докторской. Рыбки красной, нарезочку. И пива светлого, холодного пусть возьмёт. А то от такой стряпни одна изжога.
Андрей повернулся к Наталье. И в его глазах не мелькнуло ни капли стыда. Только тревога — как бы старший брат не остался недоволен.
— Наташ. Ты слышала? Сходи, а?
Он произнёс это так буднично, будто просил подать хлебницу.
— Там же в соседнем доме круглосуточный магазин на первом этаже. На кредитке у тебя вроде ещё деньги были, ты сама говорила. Купи, что Анатолий просит. А то мне как-то неловко перед братом за таким столом сидеть.
Наталья не ответила.
Она просто смотрела на мужа. На его опущенные плечи. На трусливо бегающие глаза. На то, как он панически боится возразить нахальному родственнику — и при этом совершенно не боится унизить её. Потому что привык. Она всегда сглатывала обиду. Всегда мирила всех со всеми. Всегда вздыхала, доставала банковскую карту и шла в тот самый круглосуточный магазин.
Вечная женская уловка — промолчать ради шаткого домашнего мира — вдруг показалась ей самой нелепой и жалкой вещью на свете.
Слёз не было. Тарелки не полетели в стену. Не случилось крика, дрожи, истерики. Для истерики нужны силы, а Наталья неожиданно почувствовала внутри ледяную, почти звенящую ясность.
Она медленно поднялась из-за стола. Сняла через голову кухонный фартук. Потом аккуратно сложила его, ровно уголок к уголку, и положила на край стола рядом с графином компота.
— Значит, так, — произнесла она совершенно пустым, спокойным голосом. — Наш ресторанный критик сейчас сам поднимается и идёт в магазин. За свои честно заработанные деньги. С того самого завода.
Анатолий выпучил глаза и невольно подался вперёд, будто не поверил услышанному.