— Вера, у тебя на кровати какая-то девушка спит. Ты в курсе?
Мама начала разговор без приветствия, так, словно мы пять минут назад разошлись по разным комнатам. А я в этот момент стояла в санаторном коридоре возле бювета: в халате, с влажными после жемчужной ванны волосами и пластиковым стаканчиком минералки в руке.
— Какая ещё девушка, мам?
— А я откуда знаю? Зашла фикус полить. Открываю дверь в спальню — лежит. Занавески задвинуты, темень, будто в подвале. Я чуть лейку из рук не выпустила.
— Может, тебе померещилось?
— Вера, мне семьдесят шесть, а не сто шесть. Девица тёмненькая, волосы рыжеватые, на запястье птица набита. И ночнушка твоя на ней. Та самая, голубая, с ромашками.
— Ты её разбудила?
— Конечно. Спрашиваю: вы кто такая? А она: Полина. Как будто это всё объясняет. И ещё на тумбочке твоя кружка с котом стояла, кофе недопитый. Я кружку забрала и вымыла. Хоть какая-то польза.
Птицу я вспомнила сразу. Ласточку на запястье Полина сделала в восемнадцать, и Артём после этого почти месяц ходил мрачнее грозовой тучи.
Рядом какая-то женщина в спортивном костюме тянула минералку через трубочку и объясняла кому-то, что так эмаль меньше страдает. Минералка, между прочим, пахла ржавыми гвоздями. Через трубочку, как по мне, ничуть не лучше.
Я сразу набрала мужа.
— А, Полина, — произнёс Артём удивительно ровно, будто мы обсуждали прогноз погоды. — Ну да. Я же говорил тебе, что она, возможно, немного у нас поживёт.
— Ты мне ничего такого не говорил.
— Говорил. Перед твоим отъездом. Просто ты, наверное, не расслышала, чемодан собирала.
Перед отъездом он говорил только про то, что в машине что-то стучит в подвеске, и ещё напоминал купить соль для посудомойки. О Полине не было ни слова. Это я помнила совершенно точно, потому что соль мы так и не купили.
— Артём, в моей спальне находится посторонний человек. И спит в моей ночной рубашке.
— Не посторонний. Это моя дочь.
— Для меня она посторонняя. Почему она не легла на диване?
— Она сейчас в колл-центре ночами работает, днём отсыпается. В большой комнате окна выходят на двор, там с утра дети визжат. А у тебя в спальне эти твои плотные шторы. Темно, спокойно. Ей удобно.
Эти шторы я шила сама. Три вечера сидела за машинкой, выбирала специальную ткань с затемнением, потому что с тех пор, как начала болеть спина, сплю я отвратительно. Шила для себя, не для чужого удобства.
И квартира, если уж говорить начистоту, тоже была моя. Двухкомнатную я купила за девять лет до свадьбы, ипотеку закрывала одна, ещё до Артёма. Он у меня прописан, живёт двенадцать лет, ванную собственными руками переложил. Но Полина до этого появлялась у нас только как гостья. На пироги, на чай. Запасной ключ лежал у мамы: она жила в соседнем доме и присматривала за цветами, когда я уезжала.
— Артём, — сказала я как можно спокойнее. — К моему возвращению её в спальне быть не должно. И в квартире тоже. Пусть ищет комнату.
— Вер, ну куда она сейчас денется? Хозяйка комнату продала, дала ей неделю на выезд. Мать уехала в Одессу с новым мужем. Ты хочешь, чтобы она ночевала на вокзале?
— Я хочу, чтобы меня хотя бы спрашивали.
Он тяжело вздохнул в трубку, долго, с явной обидой, и сообщил, что у него закончился перерыв.
Вечером в столовой мужчина за соседним столиком снова взял два стакана компота. Так происходило каждый день: он неизменно брал два, а один потом оставлял наполовину. Зачем — я так и не поняла.
Моя соседка по номеру, Ирина Сергеевна из Сум, налила мне шиповника из своего термоса. На термосе была наклейка с котёнком в корзинке.
— Что у тебя лицо такое? — спросила она.
— Муж поселил падчерицу в моей спальне. Пока я в санатории.
— Ну, — протянула Ирина Сергеевна и ненадолго задумалась. — Хорошо хоть не любовницу.
Вот уж утешила.
Потом она посмотрела на меня серьёзнее и сказала:
— Езжай домой. Путёвка путёвкой, а спальня у человека одна.
— Мне ещё двенадцать дней оставаться. Я на эту путёвку с весны деньги откладывала.
— Смотри сама. У меня сестра однажды так в девяностом в Полтаву съездила. Вернулась, а у неё в квартире уже свекровь с фикусами обосновалась. До сих пор живёт. Свекровь, я имею в виду.
Около семи вечера я сама позвонила Полине. Голос у неё был хриплый, сонный; похоже, она только поднялась перед ночной сменой.
— Вера Андреевна, здравствуйте. Простите, пожалуйста, я постельное постираю. И вашу рубашку тоже. Просто свою сразу не нашла, чемодан ещё не разобрала.
— Полина, дело не в рубашке.
— Папа сказал, что вы не возражаете.
— Папа неправильно понял.
Она замолчала. На заднем фоне зашумела вода — наверное, набирала чайник.
— Ясно, — тихо сказала она. — Я что-нибудь поищу.
Я легла, но уснуть не смогла. Так и пролежала до часу ночи, глядя в потолок. Ирина Сергеевна рядом похрапывала едва слышно, осторожно, почти виновато.