И на секунду мне почудилось, что это та самая сотрудница, которая принимала у нас документы двенадцать лет назад: такая же тугая высокая укладка, тот же усталый взгляд поверх очков. Хотя, наверное, просто похожая женщина.
В субботу вечером я вынула бланк из сумки и оставила его на кухонном столе — возле сахарницы. Артём сидел над тарелкой щей. Полина в прихожей спешила на смену и никак не могла найти второй носок.
— Это что такое? — Артём заметил бумагу и нахмурился.
— Заявление на расторжение брака. Если подпишем вдвоём, через РАЦС нас разведут за месяц. Если откажешься — пойду в суд. Это растянется, но результат всё равно будет.
Ложка тихо звякнула о край тарелки. Он отодвинул её.
— Ты из-за какой-то кровати двенадцать лет жизни перечёркиваешь?
— Не из-за кровати, — сказала я. — А из-за того, что меня перестали спрашивать. Про кровать, про полку, про деньги — ни о чём. Целый год, Артём.
Он поднялся, подошёл к окну, распахнул кватирку и долго стоял спиной ко мне. С улицы в кухню потянуло морозом, мокрым снегом и выхлопными газами.
— Мне пятьдесят шесть, Вера, — произнёс он наконец, не поворачивая головы. — Куда я посреди декабря денусь?
— Туда же, куда ты весной собирался отправить Полину.
— И что дальше? После развода — сразу на улицу?
— После развода ты уже не мой муж. Оснований жить здесь у тебя не останется. У Полины тоже. У вас есть месяц. Снимите что-нибудь вместе.
Полина появилась на пороге кухни. В руке она держала один носок.
— Пап, не надо, — тихо сказала она. — Я сама уйду. Вера Андреевна, честно, я думала, вы не против. Он сказал, что вы разрешили.
— Иди на работу, — бросил Артём, даже не оглянувшись.
Но она не двинулась с места. Только переводила взгляд с него на меня и обратно. А носок в её пальцах был мой — шерстяной, связанный для дачи. Видимо, она случайно взяла его из сушилки.
Артём долго смотрел на заявление, будто надеялся, что буквы сами исчезнут. Потом достал ручку из стакана на подоконнике — тот весь был испачкан моим портновским мелом — и начал заполнять строки. Писал медленно, крупными печатными буквами, как школьник под диктовку. На пункте о фамилии после развода задержался.
— Свою вернёшь? — спросил он.
— Верну.
Он коротко кивнул и дописал.
— Эти немецкие ножницы я тебе подарил на первый наш Новый год, — вдруг сказал Артём, не поднимая глаз. — Помнишь? Ты ещё тогда сказала, что тебе раньше никто инструментов не дарил. Только духи.
Я помнила. Очень хорошо помнила. Но отвечать не стала.
Полина в итоге ушла на смену в разных носках: один был её, второй — мой. Дверь она прикрыла так осторожно, что замок почти не щёлкнул.
Развод оформили в конце декабря, день в день через месяц, у того же окна. Женщина с высокой причёской даже не подняла на нас глаз.
Съехали они двадцать девятого числа. Однокомнатную квартиру Артём нашёл в Фастове: далеко, зато хозяйка согласилась пустить без залога. Грузчиков он не вызывал, вещи носили вдвоём с братом. Брат за всё время ни разу со мной не поздоровался — только тяжело дышал на лестнице и молча протискивался мимо.
Коробки для его вещей собирала я. Он меня об этом не просил. Я принесла из ателье прочные коробки из-под тканей и укладывала всё так, будто готовила заказ клиенту: рубашки отдельно, свитера отдельно, инструменты — в самую большую. Между железками проложила газеты, чтобы не гремели. Артём стоял в дверях и наблюдал. Один раз заметил, что носки можно не складывать. Больше не произнёс ни слова.
Полина уже надела куртку и держала чемодан, когда вдруг спросила:
— Вера Андреевна, а где такие шторы продаются? Я после ночных смен без них вообще не усну.
Артём посмотрел на меня поверх её головы. Видимо, ждал, что сейчас я скажу что-нибудь злое.
Но такие шторы нигде не продавались. Я сама их шила. Поэтому я молча поставила табуретку, забралась на неё, сняла ткань с крючков, аккуратно сложила пополам и протянула Полине.
Она прижала шторы к груди, постояла так пару секунд, потом выдохнула:
— Спасибо.
И вышла первой.
После их переезда пропали мои немецкие закройные ножницы. Те самые. Я перевернула всю квартиру, заглянула даже за стиральную машину. Артём по телефону сказал, что не брал. Полина тоже уверяла, что не видела. Не знаю. Может, я сама куда-то переложила и забыла.
С регистрации Артём сниматься не стал. Говорит, пока некуда. Валерия Павловна уверяет, что через суд его снимут без особых сложностей: бывший член семьи, право пользования утрачено. А я пока заявление не подаю. И сама не понимаю, чего жду.
Новый год мы встречали вдвоём с мамой. Она нарезала оливье и вдруг, не глядя в мою сторону, сказала:
— Зря я тогда тебе позвонила, Вера.
Я промолчала. Только налила ей шампанского. Потом себе.
— Полина мне днём звонила, — добавила мама. — Поздравила с праздником. Спрашивала, как давление. Тебе привет не передавала. А я не стала спрашивать почему.
Мы посмотрели праздничное обращение, немного поели. Мама вскоре задремала в кресле под телевизионный концерт. А я мыла посуду почти до двух ночи, хотя там работы было минут на десять.
Теперь я плохо сплю. В спальню без штор бьёт фонарь со двора — прямо в подушку. Ткань на новые я уже купила, она лежит. Только взяться за неё всё никак не могу.