Оказалось, Артём просто отдал моё место в шкафу под вещи Полины. А мои свитеры были вынесены на балкон и засунуты в плотный мешок из-под сухой строительной смеси.
Как-то незаметно выяснилось, что мы живём уже не дома, а будто в коммуналке. Так прошла целая неделя. Я уходила в ателье к девяти утра. Полина как раз возвращалась после ночной смены, умывалась и ложилась спать в мою постель. Я появлялась ближе к вечеру, она поднималась, и мы, не говоря ни слова, расходились в тесном коридоре. Артём окончательно перебрался на диван в большой комнате и разговаривал со мной только о счетах, воде, свете и отоплении.
В воскресенье Полина нажарила сырников. Много, с запасом, целую тарелку горой. Поставила передо мной сметану, сахарницу, подвинула вилку.
— Вы только не думайте, что я тут на всём готовом, — сказала она неловко. — Я могу за электричество отдавать, если надо. Я вообще всегда сама всё оплачивала. Ну, кроме комнаты. Комнату папа снимал — по семь тысяч двести гривен каждый месяц, почти год. Просто хозяйка решила продать квартиру, и мне стало некуда деваться.
Вилка у меня так и застыла в руке.
— Почти год?
Полина мгновенно покраснела, до самых ушей, как ребёнок, которого поймали на лишнем слове.
— Ой… Я думала, вы в курсе. — Она схватила кухонное полотенце и начала зачем-то складывать его уголок к уголку. — Только не говорите папе, что я сказала.
— Уже поздно, Полина.
Год назад, в октябре, Артём пришёл после работы и сообщил, что на фабрике урезали премии. Сказал, что теперь будет приносить домой меньше. С того самого октября квартиру фактически оплачивала я. Продукты тоже в основном покупала я. А санаторий, куда невролог ещё весной велел мне съездить обязательно, я всё переносила: сначала на лето, потом на осень, потом «как-нибудь потом». Потому что денег, как выяснялось, у нас не было.
Я взяла бумажную салфетку и прямо на ней ручкой прикинула сумму.
Восемьдесят шесть тысяч четыреста гривен.
Вечером Артём даже не попытался сделать вид, что я всё неправильно поняла.
— Да, платил, — сказал он сухо. — И что? Между прочим, из своих заработанных.
— Ты говорил мне, что этих денег нет.
— Я же не себе на развлечения тратил. Не на выпивку. Не на любовницу. На дочь.
— А когда я твоей маме каждый месяц лекарства отвожу, я хоть раз это от тебя скрывала?
— А если бы сказал, ты бы согласилась? — Он смотрел на меня через стол тяжёлым, злым взглядом. — Ты бы сразу начала: взрослая девица, пусть сама выкручивается. Вот как сейчас.
Я не помню, что ответила. Может, вообще промолчала. Зато почему-то очень хорошо помню чашку чая. Он успел остыть, и я вылила его в раковину вместе с пакетиком, хотя обычно так никогда не делаю.
Валерия Павловна ходит к нам в ателье, наверное, уже лет десять. То брюки подшить, то юбку подогнать, один раз даже шубу приносила. Она адвокат. Во вторник она принесла серые брюки, которые нужно было укоротить. Ткань была вся в белой шерсти: у Валерии Павловны самоед, и его шерсть, кажется, живёт отдельно на каждой её вещи, даже на сумке.
Диана, наша вторая закройщица, сидела за своим столом, щёлкала семечки в бумажный кулёк и старательно изображала, что ей нет никакого дела до чужих разговоров. Она всегда так делает. А потом пересказывает услышанное уборщице почти дословно.
Я накалывала брючины булавками и, не поднимая головы, спросила как можно спокойнее, будто речь шла вовсе не обо мне:
— А если квартира куплена до брака?
Валерия Павловна сразу уловила суть.
— Ипотека была закрыта до свадьбы?
— За год до росписи.
— Тогда квартира ваша. Ремонт ванной, даже если его делал муж, права собственности ему не добавляет. Это не реконструкция и не покупка доли. Смотрите: пока вы состоите в браке, муж считается членом вашей семьи. Он зарегистрирован, значит, имеет право пользоваться жильём. Но его дочь такого права автоматически не получает. Без вашего согласия она жить у вас не должна, и временную регистрацию без вашей подписи ей не оформят. Только выселять её фактически придётся вашему мужу. Если он захочет.
— А если развестись?
Валерия Павловна посмотрела на меня поверх очков.
— После развода он уже бывший член семьи. Право пользования жильём прекращается. Если добровольно не съедет, тогда вопрос решается через суд. Суд, правда, может дать ему срок, если ему действительно некуда идти. Но согласие на регистрацию его дочери — даже временную — это исключительно ваша добрая воля. Не хотите — никто вас не принудит. Только я вам не совет даю, а объясняю правовую сторону.
Она ушла, а я ещё долго сидела над её брюками и вдруг не могла вспомнить, на какую длину уже подколола штанины. Пришлось перемерять три раза.
Двенадцать лет. Это ведь не два месяца и не случайное знакомство. Позапрошлой зимой меня скрутило так, что я не могла подняться с кровати, и Артём вынес меня с пятого этажа на руках до такси. Я всю дорогу шипела на него, что он меня уронит. А он не уронил. Может, я действительно ломаю всё из-за одной ночной рубашки и полки в шкафу. Может, надо просто потерпеть до весны, как он просит. Весной Полина съедет, всё уляжется, и мы как-нибудь забудем эту осень.
Вечером позвонила мама.
— Вера, она мне сегодня хлеб купила и занесла, — сказала она. — И давление померила. У неё хороший тонометр, на запястье надевается. Вежливая девочка, между прочим.
— Мам, ты же сама тогда мне звонила.
— Ну звонила, — вздохнула мама. — Я же не знала, как оно всё выйдет.
В пятницу я отпросилась с работы пораньше и зашла в РАЦС на Соборной. В тот самый, где мы с Артёмом когда-то расписывались. Попросила бланк заявления о расторжении брака. За стеклом приёмного окна сидела женщина.