Ровно в час ночи телефон коротко мигнул. Писал Артём:
«Я разрешил ей пожить до весны. Не выставляй меня перед дочерью каким-то ничтожеством».
Свитера, вынесенные на балкон
Из санатория я уехала раньше срока — не досидела пять дней. Врачу соврала, что дома случилось несчастье. Он только вздохнул, покачал головой, исписал рекомендациями три листа и строго предупредил: тяжёлого не поднимать. Чемодан, разумеется, я волокла сама.
В автобусе до города впереди устроилась девочка лет шестнадцати. Всю дорогу она пыталась накрасить ногти. Машину мотало на ямах, кисточка съезжала, лак ложился криво, девчонка стирала всё салфеткой и начинала заново. Я вдруг вспомнила, как в девяносто втором точно так же красила ногти в электричке перед выпускным и заляпала мамины колготки — единственные без стрелок. Хотя дело было совсем не в этом воспоминании.
До дома я добралась в субботу, около одиннадцати утра. Ключ вошёл в замок с трудом, будто квартира успела забыть, что я здесь живу.
В прихожей сразу бросились в глаза чужие кроссовки — белые, с розовыми шнурками. На вешалке болталась куртка, не моя и не Артёма. В воздухе стоял сладкий запах духов, приторный, как жвачка.
Артём появился из кухни с кружкой в руке, в растянутой домашней футболке.
— Вера? Ты почему не предупредила?
— А ты меня предупреждал, когда вселял её сюда?
Он открыл рот, будто собирался оправдываться, но я уже прошла мимо и распахнула дверь спальни.
Шторы были плотно задёрнуты. В узкой полосе света из коридора я разглядела Полину. Она спала на моей стороне кровати, уткнувшись в мою подушку и обнимая её обеими руками. Волосы у неё теперь были тёмно-вишнёвые. На полу валялся раскрытый чемодан, из него свисал какой-то рукав. На моём комоде ровной шеренгой стояли чужие баночки, тюбики и флакон с тем самым сладким запахом. В моей банке крема зияла свежая ямка от чужого пальца.
На стуле лежала моя голубая рубашка с ромашками — постиранная, выглаженная, сложенная аккуратным квадратом. Я так и не поняла, зачем она вообще её гладила. Ночные рубашки никто не утюжит.
Полина открыла глаза, увидела меня и резко села, натягивая одеяло почти до подбородка.
— Ой… Здравствуйте.
— Спи, — сказала я. — Проснёшься — поговорим.
И прикрыла дверь.
В ванной на моём крючке висело розовое махровое полотенце. Моё лежало на стиральной машине, сложенное так аккуратно, будто мне сделали одолжение. Я молча поменяла их местами, потом унесла чемодан на кухню и стала разбирать там. Больше было негде.
К трём часам Полина наконец вышла. В футболке и шортах, сонная, осторожная. Налила себе чай и осталась стоять у окна, не присаживаясь, словно была не дома, а в чужой квартире на минуту. Артём к тому времени уже уехал к брату — сказал, что надо помочь с проводкой. По-моему, он просто сбежал.
Я положила на стол телефон, где были открыты объявления.
— Посмотри. Я ещё вчера в автобусе нашла три варианта. Вот комната на Троещине, у пожилой женщины, пять с половиной тысяч гривен. До твоей работы — одна маршрутка. Вот эта ближе, но хозяин мне не понравился, по голосу слышно, что пьёт. За первый месяц я заплачу. И залог тоже внесу.
Полина перевела взгляд с экрана на меня.
— Вы сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
— Я с папой поговорю, — ответила она и, забрав кружку, ушла в спальню. В мою спальню.
Артём вернулся ближе к восьми. Мы разговаривали на кухне, а Полина в коридоре собиралась на смену, шуршала пакетами и делала вид, что не слушает.
— Ты хочешь отправить мою дочь к какой-то чужой бабке на Троещину? — спросил он. — Она, по-твоему, бездомная?
— Ей двадцать три, Артём. В её возрасте я уже работала в цеху и снимала угол ровно у такой же бабушки.
— Ты хоть раз вечером на Троещину ездила? После десяти там маршрутку не поймаешь, а она заканчивает в одиннадцать.
— Тогда есть вариант на Отрадном. Оттуда до её работы двадцать минут пешком, я проверяла по карте.
— Она никуда смотреть не поедет.
— С чего ты взял?
— Потому что я сказал ей: можно жить у нас до весны.
— Я здесь прописан, — произнёс он после паузы. — Двенадцать лет в этой квартире живу. Ванную я ремонтировал своими руками. И я имею право пустить к себе родную дочь.
— В гости — да. А до весны в мою кровать — нет.
Он опустился на стул и долго тёр лицо ладонями, будто только что отработал ночную смену.
— Вера, я восемнадцать лет был для неё воскресным папой. Купил мороженое, сводил в цирк, помахал рукой: до свидания, в шесть привезу обратно. Потом её мать снова вышла замуж и укатила. А сейчас она впервые сама мне позвонила. Сама, понимаешь? Сказала: «Пап, мне некуда идти». Впервые за все эти годы. — Голос у него сорвался, он кашлянул и отвернулся. — Дай мне хоть раз почувствовать себя нормальным отцом.
Я почти сдалась. Уже почти сказала: хорошо, пусть до весны.
— И ещё, — добавил он уже другим, ровным тоном. — Ей для банка нужна временная регистрация места пребывания. Ты подпишешь согласие. В «Дії» это пять минут.
— Нет.
Я ждала, что он хотя бы поднимет на меня глаза. Но Артём смотрел только на свои руки.
Потом он молча встал, забрал из спальни подушку и ушёл ночевать в большую комнату, на диван.
А утром я открыла шкаф, полезла за тёплым свитером и не обнаружила там ни одного.