Домой я добралась почти к одиннадцати вечера. Заседание в суде растянулось дольше обычного, а после него пришлось ещё около часа объяснять доверителю, что фраза «ну вы же можете на судью повлиять» не имеет ничего общего с законом. Из здания я вышла выжатая, замёрзшая и раздражённая. С неба сыпалась мелкая сырая морось — такая мерзкая, что зонт вроде и раскрыт, но волосы всё равно влажные, а воротник пальто неприятно липнет к шее.
По пути я заскочила в магазин. Даниил должен был вернуться утром рейсом из Стамбула. После перелётов он обычно появлялся дома зверски голодный, будто его сутки не кормили. Я набрала телятину, куриное филе, рыбу, сыр, свежие овощи, хлеб и фрукты. Напоследок положила в корзину его любимые крошечные пирожные с фисташковым кремом. Ехала домой и представляла, как он переступит порог, кинет форму на первый попавшийся стул, прижмёт меня к себе и с улыбкой спросит:
— Ну что, мой домашний юрист, кого сегодня вытащила из беды?
А я, конечно, скажу:
— Пока только себя. От голодной смерти.
Но когда я открыла дверь, квартира встретила меня странной тишиной. Не шумел телевизор, не лилась вода в ванной, не слышалось ни шагов, ни голоса Даниила. Из кухни тянуло запахом варёной капусты и ещё чем-то сладковатым, тяжёлым, навязчивым.
Я опустила пакеты у двери, сняла пальто и крикнула:
— Валентина Сергеевна?
— Я здесь, на кухне, — отозвалась свекровь.
Она приехала из Полтавы четыре дня назад. По словам Даниила, собиралась побыть у нас пару недель, а потом вернуться к себе. Именно так он мне это и преподнёс.
Я прошла на кухню.
Валентина Сергеевна сидела за столом в старом домашнем халате и неторопливо чистила морковь.
— Поздно ты сегодня, — произнесла она, даже не взглянув на меня.
— На работе задержали.
— Даниил уже звонил. Сказал, вылет у них по графику.
— Значит, утром будет дома.
— Вот и хорошо. Наверняка соскучился по человеческой еде.
Я перевела взгляд на кастрюлю на плите.
— А что у вас там?
— Капуста с морковью. И чечевицу ещё отварила.
— Даниил такое есть не станет.
— Это ещё почему?
— Потому что чечевицу он не любит.
— Не любит он потому, что ты его разбаловала всякой вредной пищей. А со мной он в детстве даже одуванчики ел и не жаловался.
Спорить у меня не было сил. День и так выжал всё, что можно. Я достала из пакета курицу, подошла к холодильнику, распахнула дверцу — и застыла.
На верхней полке стояла банка со свёклой. Ниже лежали зелень, яблоки и какая-то белая субстанция в стеклянной миске. В нижнем ящике обнаружились кабачки, морковь и несколько пучков укропа.
Мяса не было.
Рыбы — тоже.
Сыра я тоже не увидела.
Я открыла морозильную камеру. Там было пусто. Только намерзший по стенкам лёд и одинокий пакет замороженной фасоли.
— Где продукты? — спросила я, стараясь говорить ровно.
Валентина Сергеевна продолжала счищать кожуру с моркови.
— Я их выбросила.
— Какие именно?
— Мясо. Рыбу. Колбасу. И ещё там какие-то ваши полуготовые гадости.
Я медленно прикрыла морозилку.
— То есть вы выбросили нашу еду?
— Разумеется.
— Зачем?
Она наконец подняла голову. Взгляд у неё был спокойный, твёрдый и почти ласковый, как у человека, уверенного в своей правоте до последней клеточки.
— Пока я нахожусь в этом доме, никто не будет питаться мёртвыми животными.
Я посмотрела на пакет с куриным филе, который всё ещё держала в руках.
— Валентина Сергеевна, это были наши продукты.
— Нет, Полина. Это не продукты. Это то, что вы по ошибке называете едой.
— А просто не есть это самой вы не могли?
— Я тридцать лет не ем ни мяса, ни рыбы. Тридцать лет, понимаешь? И чувствую себя прекрасно. Давление у меня лучше, чем у многих молодых. Даниила я вырастила и лучше знаю, что ему полезно.
— Даниил не вегетарианец.
— Потому что слишком долго я не могла следить за его питанием. Но теперь займусь этим серьёзно.
— Это наш дом, — сказала я уже жёстче.
Свекровь поджала губы.
— Рот прикрой.
— Зачем вы распоряжаетесь нашими вещами?
— Я вас спасаю от пищи, которая вас же и погубит.
В этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось имя Даниила.
— Привет, — ответила я и постаралась сделать голос спокойным.
— Полинка, я уже в гостинице, — сказал он. — Утром вылетаем. Ты дома?
— Дома.
— Как мама?
Я посмотрела на Валентину Сергеевну. Она сидела напротив и внимательно наблюдала за каждым моим движением.
— Нормально.
— Я соскучился по тебе.
Глаза защипало. Не от умиления — от усталости, злости и желания хотя бы на минуту оказаться где-нибудь в тишине.
— Я тоже.
— А что у нас будет на ужин?
Я покосилась на кастрюлю с капустой.
— Потом расскажу.
Валентина Сергеевна демонстративно громко вздохнула.
— Скажи ему, что я приготовила настоящую здоровую еду!
Даниил, конечно, услышал.
— Мама уже устроила переворот на кухне?
— Да.
Он помолчал несколько секунд.
— Ладно. Завтра разберёмся…
До приезда Валентины Сергеевны мы с Даниилом жили хорошо. Не безупречно — я вообще не верю в безупречные семьи. Но по-настоящему хорошо. Тепло, шумно, живо.
Мы могли поссориться из-за ерунды. Даниил оставлял форму на кресле, кружку — на подоконнике, зарядку — прямо посреди коридора, где о неё обязательно кто-нибудь спотыкался. Я могла засидеться за делом до глубокой ночи, а потом сердиться, что он сам не догадался купить молоко.
Но мириться мы умели. Даниил был пилотом пассажирского самолёта и летал на международных маршрутах. Иногда его не бывало дома несколько дней подряд, иногда почти неделю. Поэтому те часы и дни, которые доставались нам вместе, мы берегли особенно.
Стоило ему вернуться — и квартира будто оживала. В прихожей возникал огромный чемодан, на кухне появлялся крепкий запах кофе, в ванной обнаруживалось мокрое полотенце, брошенное, разумеется, не туда, куда надо, а по комнатам разносился его голос:
— Полина, я дома!
Даже если я находилась в двух шагах, он всё равно кричал. Ему нравилось, когда я выбегала его встречать.
— Я слышу, — отвечала я.
— Тогда почему не несёшься ко мне?
— Потому что я не собака.
— А я всё равно жду, что ты хотя бы хвостом помашешь.
Он обнимал меня прямо в коридоре, часто ещё в куртке, не успев толком разуться. От него пахло дорогой, холодным воздухом и самолётным кофе. Я вдыхала этот запах и каждый раз думала: вот так, наверное, и пахнет моё счастье.
Квартиру в Харькове мы купили два года назад. Светлую, просторную, с большими окнами и кухней, на которой Даниил мечтал когда-нибудь поставить барную стойку.
— Смотри, здесь будет длинная столешница, — говорил он, становясь посреди кухни и показывая руками. — А вот тут — два высоких стула.
— Ты же умеешь готовить только яичницу.
— Неправда. Ещё макароны.
— Без соли.
— Это был кулинарный эксперимент.
— Это была катастрофа.
И мы оба смеялись.
С деньгами у нас было спокойно. Не роскошь, конечно, и не бездонный счёт в банке, но мы не считали дни до зарплаты и могли позволить себе многое без паники и долгов.
Я работала адвокатом. Эту профессию выбрала сама, сама через неё прошла и сама привыкла отвечать за каждое сказанное слово. В суде мне постоянно приходилось спорить с людьми старше, громче, напористее и увереннее меня. Именно поэтому дома я особенно ценила возможность не стоять в вечной защите.
Рядом с Даниилом мне не нужно было круглосуточно изображать железную женщину. Он умел быть опорой. Бывало, я не могла уснуть из-за сложного дела, прокручивала в голове аргументы, вопросы, риски, а он просто гладил меня по спине и тихо говорил:
— Утром ты снова станешь грозой районного суда. А сейчас ты просто моя жена. Спи.
Мы ходили за продуктами вместе, спорили у сырной полки, выбирали фрукты, обсуждали, какой хлеб лучше взять, и по воскресеньям устраивали неторопливые завтраки на двоих. Обычно на кухне у каждого была своя маленькая роль, и именно из таких мелочей складывалась наша нормальная, уютная жизнь.