Даниил обычно отвечал за яичницу, а кофе оставался за мной. Время от времени он брался жарить мясо и превращал кухню в маленькую коптильню: дым стоял такой, что датчик начинал истошно пищать.
— Ты стейк готовишь или пожарную бригаду вызываешь? — не выдерживала я.
— Он у меня просто темпераментный, — с самым невинным видом отвечал Даниил.
— Ты его спалил.
— Зато вложил душу.
Он вообще любил еду без притворства: мясо, рыбу, горячий ужин после рейса, нормальную тарелку чего-то сытного, а не лист салата под соусом из воздуха.
Валентина Сергеевна была полной его противоположностью. Уже три десятка лет она считала себя убеждённой вегетарианкой и говорила об этом с таким выражением, будто речь шла не о пищевой привычке, а о великом нравственном подвиге.
— Я перестала есть мясо в тридцать пять, — любила рассказывать она. — Сначала надо мной посмеивались. А потом начали завидовать.
— Кто именно? — однажды уточнил Даниил.
— Те, у кого нет силы воли.
Я тогда промолчала. В тот период мы ещё не жили с ней под одной крышей и пересекались в основном по семейным датам.
Со мной она держалась сдержанно. Не тепло, но и без явной неприязни. Могла поинтересоваться делами на работе, отметить, что мне идёт платье, привезти баночку варенья собственного приготовления. Всё выглядело вполне терпимо, если не прислушиваться к интонациям.
Даниил заранее меня предупреждал:
— У мамы непростой характер. Она из тех людей, кто уверен: правильное мнение бывает только её.
— Да ладно, — отмахнулась я. — Многие мамы такие.
— Нет. Моя в этом смысле особенный случай.
— Но ты же её любишь?
— Люблю, — признался он. — Просто лучше всего у меня это получается на расстоянии.
Я рассмеялась.
— Переживём две недели. Не война же.
Даниил посмотрел на меня без тени улыбки.
— Полин, если станет совсем невмоготу, сразу говори.
Тогда я решила, что он преувеличивает. Ну, мама с характером. Ну, любит поучать. Разве меня этим испугаешь?
Валентина Сергеевна приехала из Полтавы в понедельник утром. Я как раз работала дома: разбирала материалы по делу, отвечала на письма и параллельно пыталась не забыть про суп на плите. Даниил должен был вернуться только через пару дней, поэтому встречать свекровь пришлось мне одной.
На пороге она появилась с двумя огромными клетчатыми сумками, такими, с которыми обычно переезжают не на две недели, а на новую жизнь.
— Здравствуй, Полиночка, — произнесла она, переступая через порог.
— Проходите. Давайте я помогу, сумки тяжёлые.
— Не нужно, я сама.
— Но они правда тяжёлые.
— Я пока не разваливаюсь.
— Я вовсе не это хотела сказать.
— А что же?
Я заставила себя улыбнуться.
— Просто предложила помощь.
— Тогда помоги донести их в комнату.
Так прозвучало её первое распоряжение.
Я поставила сумки у дивана. Валентина Сергеевна сняла пальто, внимательно оглядела прихожую, потом комнату и сразу выдала:
— У вас душно.
— В квартире двадцать три градуса.
— Слишком тепло. От такого воздуха человек становится сонным и ленивым.
— Я могу открыть окно.
— Открывай.
Она произносила это так буднично, словно я была не хозяйкой собственного дома, а младшей помощницей по быту.
Я приоткрыла окно. В комнату тут же потянуло холодом.
— Теперь покажи, где мне спать, — сказала она.
— В гостиной. Диван раскладывается.
— Нет, диваны я не люблю. Я сплю на полу, на тонкой простыне.
Я решила, что спорить в первые же десять минут не стоит, и промолчала.
К вечеру я приготовила ужин: курицу в сливочном соусе, картофель и салат. Для Валентины Сергеевны отдельно сделала гречку и овощи на пару, стараясь учесть её взгляды.
Она села за стол, бросила взгляд на свою тарелку и недовольно поджала губы.
— Почему мне подали отдельную еду?
— Вы ведь не едите мясо.
— Мясо я не ем, но это не значит, что за меня надо решать, чем меня кормить. Я могла бы сама приготовить.
— Вы только приехали с дороги.
— И что? По-твоему, после дороги я должна питаться как пациентка санатория?
Я поставила перед ней салат.
— Если хотите, могу быстро сделать овощное рагу.
— Ты считаешь, что мой рацион — это три овоща и пучок травы?
— Я просто не знаю ваших предпочтений.
— Нужно было спросить.
— Я спрашивала у Даниила.
— Даниил в питании ничего не смыслит.
— Зато он точно знает, что ему нравится.
Валентина Сергеевна посмотрела на меня поверх очков.
— Вот поэтому мужчины и портятся. Их приучают жить по принципу «нравится — значит можно».
После ужина она принялась мыть посуду, хотя я несколько раз просила оставить всё мне.
— Не надо, я сама уберу.
— Я вижу, как ты убираешь. На кране налёт.
— Завтра помою.
— Если всё переносить на завтра, квартира быстро станет похожа на сарай.
Я сидела в комнате с папкой документов на коленях и слушала, как она с нажимом трёт раковину губкой. Звук был такой, будто она не посуду мыла, а пыталась стереть с нашей кухни сам факт моего хозяйствования.
Спустя какое-то время свекровь вошла в комнату.
— Ты всегда работаешь до ночи?
— Не всегда. Когда нужно.
— А когда Даниил возвращается после рейса, кто его встречает?
— Я.
— Уставшая, раздражённая и с вредной едой?
Я подняла глаза от бумаг.
— Он в курсе, что я тоже работаю.
— Мужчину нельзя приучать к такому обращению.
— Даниил не жалуется.
— Мужчины часто молчат. До тех пор, пока уже поздно что-то менять.
Я закрыла папку.
— Валентина Сергеевна, если вам что-то не нравится, давайте говорить прямо.
— Я и так говорю.
— Тогда без намёков.
Она улыбнулась, но тепла в этой улыбке не было ни капли.
— Какая прямолинейность. Сразу видно — адвокат.
На следующее утро Валентина Сергеевна поднялась в шесть. Я проснулась от грохота кастрюль на кухне, посмотрела на телефон: без двадцати семь. В такое время Даниил после рейса обычно спал бы мёртвым сном, а я только начинала собираться на работу.
На столе уже были разложены гречка, яблоки, морковь, нарезанная аккуратными брусочками, и стакан с какой-то густой зелёной жидкостью.
— Это что такое? — спросила я, заходя на кухню.
— Смузи.
— Мы смузи не пьём.
— Вы вообще много чего не делаете из того, что делают люди, заботящиеся о себе.
Я достала хлеб.
— Мне хватит кофе и бутерброда.
Валентина Сергеевна вздрогнула так, будто я предложила позавтракать ядом.
— С колбасой?
— С сыром.
— Молочные продукты тоже вредны.
— Вы предлагаете мне есть на завтрак воздух?
— Не утрируй. Можно съесть кашу.
— Я не хочу кашу.
— Вот он, результат современного воспитания. Женщина не способна себя ограничить.
Я включила кофемашину. Свекровь поморщилась, словно звук перемалываемых зёрен причинял ей физическую боль.
— Ты каждый день пьёшь кофе?
— Да.
— Это уже зависимость.
Я очень старалась не вступать в спор. Правда старалась. Мне хотелось сохранить мир хотя бы ради Даниила. Он любил мать, и я понимала: её приезд для него важен, даже если сам он говорил о ней с осторожностью.
Но Валентина Сергеевна явно не собиралась быть просто гостьей.
В тот же день она переставила банки с крупами, потому что «так логичнее». Потом переложила ножи в другой ящик, потому что «острые предметы не должны лежать где попало». Затем исчезли ароматические свечи: по её словам, искусственные запахи отравляют воздух.
Вечером я полезла искать штопор и не нашла его на привычном месте.
— Валентина Сергеевна, вы не видели штопор?
— Выбросила.
— В смысле выбросили?
— В прямом. На мусорку, конечно.
К ночи у меня уже раскалывалась голова. Я разговаривала с клиентом по телефону, пытаясь одновременно записывать важные детали, а свекровь ходила по комнате туда-сюда и громко, демонстративно вздыхала.
— Вам мешает мой разговор? — спросила я, прикрыв трубку ладонью.
— Мне мешает, как ты разговариваешь.
— Как именно?
— Слишком властно. Наверное, и с мужем таким же тоном общаешься.
— Даниил не жалуется.
— Он просто привык.
Когда звонок закончился, я вышла к ней на кухню.
— Валентина Сергеевна, я понимаю, вы хотите помочь. Но мне нужно работать, а постоянные замечания мешают.
— Я хочу не помочь, а объяснить, что хозяйство ты ведёшь неправильно.
— Хорошо. Что именно неправильно?
— У вас слишком много покупного. Соусы, мясо, рыба, сыр. Вы питаетесь так, будто завтра всё исчезнет с полок.
— Мы зарабатываем достаточно, чтобы покупать еду, которая нам нравится.
— Деньги не превращают вредное в полезное.