— Внутри семьи никаких границ быть не может.
— Может, — ответила я уже жёстче. — Особенно если это мать и её взрослый сын.
Она круто развернулась ко мне, будто я сказала что-то непростительное.
— Ты хочешь отнять его у меня.
— Я хочу только одного: чтобы вы перестали лезть в наш брак.
— И что же, по-твоему, я делаю такого ужасного?
— Вы решаете, что Даниилу есть, когда ему приходить домой, с кем разговаривать и каким образом относиться ко мне. Вы пытаетесь управлять всем.
— Я его мать.
— А я его жена.
— Жёны приходят и уходят. Сегодня одна, завтра другая. А мать у человека одна.
Я несколько секунд просто смотрела на неё. Слова застряли в горле. Потом всё-таки спросила:
— Вы правда считаете, что имеете право ломать семью собственного сына только потому, что вы его мать?
— Я считаю, что должна его спасти.
— От кого? От меня?
— Именно от тебя.
В этот самый момент в дверном проёме появился Даниил. По его лицу я сразу поняла: он слышал достаточно.
— Мама, остановись.
Валентина Сергеевна мгновенно переменилась. Взгляд стал несчастным, плечи опустились, голос задрожал.
— Я всего лишь хотела спокойно поговорить с твоей женой.
— Нет, — сказал он тихо. — Ты не разговариваешь. Ты доказываешь ей, что она недостойна быть рядом со мной.
— Ты слышишь, каким тоном она со мной говорит?
— Я слышу, каким тоном ты говоришь с ней.
— Она настроила тебя против родной матери.
— Мам, я взрослый человек.
— Ты мой сын.
— И это не даёт тебе права распоряжаться моей жизнью.
Она посмотрела на него так, словно он ударил её в спину.
— Какая-то девица будет мне указывать, где моё место!
Даниил побледнел.
— Полина не «какая-то девица». Она моя жена.
Валентина Сергеевна промолчала.
Спустя два дня Даниил снова уехал. Мне совсем не хотелось оставаться с его матерью один на один, но выбора у него не было: расписание составляли не мы.
Утром он закрывал чемодан, проверяя документы и зарядку.
— Это ненадолго, — сказал он.
— Когда ты будешь дома?
— Через три дня.
— Ладно. Я справлюсь.
Он остановился напротив меня и внимательно посмотрел в глаза.
— Если станет совсем невыносимо — звони сразу.
— И что? Ты попросишь её уехать?
Он тяжело выдохнул.
— Да.
— Когда?
— Как только вернусь.
— Даниил, она уже выкинула половину продуктов и переложила мои вещи так, будто я здесь гостья.
Он ничего не ответил.
Я не хотела начинать ссору перед его отъездом. Подошла ближе и машинально поправила воротник его рубашки.
— Просто возвращайся скорее.
Он крепко обнял меня.
Следующие три дня я почти не вступала с Валентиной Сергеевной в разговоры.
Это оказалось куда сложнее, чем я думала. Мы находились в одной квартире, сталкивались на кухне, в ванной, в коридоре. Она нарочно громко вздыхала, с грохотом отодвигала стулья, звонила родственникам и рассказывала, какая ей досталась «невестка с характером».
До меня доносились обрывки её разговоров:
— Да, юрист… Умная очень, всё лучше всех знает… Нет, по хозяйству не рвётся… Даниил у неё совсем под каблуком… Я-то стараюсь молчать…
И я действительно молчала. Из последних сил.
Даниил вернулся поздно вечером. Я поехала встречать его в аэропорт.
— Ты зачем приехала? — удивился он, увидев меня.
— Хотела увидеть тебя как можно раньше.
Он взял мою ладонь в свою.
— Я соскучился.
Дома Валентина Сергеевна уже караулила его на кухне. Перед ней стояла огромная кастрюля тушёной капусты, будто это был главный символ её заботы.
— Садись, сынок, — оживилась она. — Я капусту приготовила.
Даниил снял обувь, поставил сумку у стены и устало посмотрел на кастрюлю.
— Мам, я не кролик.
— Ты даже попробовать не хочешь?
— Я хочу обычной еды.
— А это, значит, не еда?
— Для меня — нет.
— Ты три дня в самолётах ел одно мясо?
— Ел.
— И тебе совсем не стыдно?
Даниил поднял на неё глаза.
— Нет. Мам, хватит выносить мне мозг.
— Это жена научила тебя так разговаривать с матерью.
— Я не хамлю. Я говорю, что хочу поесть нормально.
Валентина Сергеевна резко поднялась.
— В этом доме я не позволю готовить мясо.
— В этом доме? — тихо переспросил Даниил.
— Да.
— Ты приехала к нам погостить. Ты не хозяйка этой квартиры.
Она побелела.
Я стояла у окна и не вмешивалась. Даниил повернулся ко мне.
— Полина, закажи, пожалуйста, нормальную еду. Роллы, шашлык и шаурму.
Валентина Сергеевна схватила полотенце со стола так, словно сейчас собиралась им кого-то ударить.
— Что ты творишь? Я же тебя спасаю!
— От чего именно?
— От болезней! От неправильной еды! От этой женщины!
— Мне не нужно, чтобы меня спасали.
— Тебе просто внушили, будто ты счастлив. Ты стал тряпкой.
У меня внутри будто что-то оборвалось.
Даниил медленно выпрямился.
— Что ты сейчас сказала?
— Ты не понимаешь, что с тобой происходит. Совсем думать перестал.
— Я прихожу домой и не могу спокойно поужинать. Моя мать каждый день объясняет моей жене, какая она плохая. В нашем холодильнике нельзя держать продукты, которые нравятся мне. И ты называешь это заботой?
— Я стараюсь ради тебя.
— Нет, мама. Ты стараешься, чтобы всё было только так, как хочешь ты.
Она наконец замолчала.
Но Даниил уже не остановился:
— Ты приехала в гости и решила переделать наш дом под себя. Нашу кухню, наши привычки, нашу жизнь.
— Я не могу спокойно смотреть, как вы глупо живёте.
— Тогда не смотри. Уезжай. Зачем ты вообще сюда приехала?
— Что? Ты меня выгоняешь?
— Да. Уезжай, мама, из нашей квартиры. И забери с собой свою траву, чечевицу и капусту.
— Счастья вам всё равно не будет. Она бросит тебя, как только найдёт кого-нибудь моложе и побогаче.
— Не смей так говорить о моей жене, — отрезал он. — Собирай вещи и езжай в Полтаву.
Валентина Сергеевна собиралась почти два часа.
В сумки отправились зелёный плед, три банки чечевицы, коробка травяного чая и даже кастрюля с тушёной капустой. Она складывала всё медленно, с таким видом, будто её не просили уехать, а изгоняли из родового поместья.
Перед самым выходом она посмотрела на меня.
— Это ты разрушила отношения матери и сына.
— Нет, — спокойно сказала я. — Вы сделали это сами.
Даниил стоял рядом. Он выглядел измученным и каким-то постаревшим за один вечер.
Мы вызвали ей машину до вокзала. Сумки Даниил вынес сам. Валентина Сергеевна всё это время держалась в стороне, смотрела на него молча и не произносила ни слова.
Она уже села в автомобиль, но перед тем как захлопнуть дверцу, всё-таки сказала:
— Ты ещё поймёшь, что я была права.
— Возможно, — ответила я. — Но жить я всё равно буду по-своему.
Машина отъехала. Мы с Даниилом остались у подъезда под мелким холодным дождём.
Он стоял, сунув руки в карманы куртки, и смотрел вслед удаляющимся фарам.
— Тебе тяжело? — спросила я.
— Нет, — сказал он после паузы. — Я рад, что мы наконец её выставили. Она у меня с детства поперёк горла стоит.
Я впервые за несколько дней улыбнулась.
— Сейчас закажу мясо.
— И рыбу.
— И картошку.
— И шаурму, — добавил он.
После отъезда Валентины Сергеевны квартира поначалу казалась непривычно тихой.
Несколько ночей я просыпалась от малейшего звука. Мне мерещилось, что сейчас на кухне снова загремит посуда, хлопнет дверца шкафа или послышится её тяжёлый демонстративный вздох.
Но никто не вставал в шесть утра варить чечевицу. Никто не перекладывал мои вещи. Никто не открывал холодильник так, будто проводит проверку.
Потом Даниилу позвонила двоюродная сестра из Полтавы.
— Мама передала, что больше не хочет с нами общаться, — сказал он, убрав телефон.
— С нами?
— Со мной. А с тобой — тем более.
— Ну и пусть.
— Полностью согласен, — он притянул меня к себе. — Нам вдвоём отлично. Без неё даже лучше.