— Так платёж каждый месяц выходит почти смешной. Ты же не глупая, сама понимаешь: цены сейчас несутся вверх, деньги на счету через полгода превратились бы в пыль. А здесь — нормальная вещь, машина, да ещё и в самой жирной комплектации!
— В самой жирной комплектации, — медленно повторила Виктория, ощущая, как ладони сами сжимаются до боли. — Значит, ты взял у меня деньги, прикрывшись срочной операцией, соврал мне в глаза, а теперь ещё пытаешься объяснить это заботой о моих накоплениях?
— Девочки, может, хватит уже устраивать базар? Мы вообще-то приехали отдыхать! — раздражённо вклинилась Валерия, отдувая со лба идеально уложенный локон. — У меня от этой жары голова трещит, а мы стоим в пыли и слушаем, как кто-то читает нотации из-за денег. Андрей, доставай мясо. Ты говорил, что у сестры в беседке нормально посидим и обмоем покупку!
— Ничего вы здесь жарить не будете, — жёстко сказала Виктория и встала так, чтобы перекрыть проход к беседке. — Разворачивайтесь и езжайте туда, откуда приехали. Но прежде Андрей переведёт мне всю сумму обратно. До последней гривны. Сейчас. Через банковское приложение.
Андрей застыл на мгновение с мешком угля в руках, потом криво усмехнулся — снисходительно, будто перед ним капризничала маленькая девочка, которая не понимает взрослых дел.
— Вика, ты хоть иногда головой пользуешься? Где я тебе сейчас возьму больше трёхсот шестидесяти тысяч гривен? — протянул он, вытирая ладони о джинсы. — Всё ушло дилеру: страховка, допы, оформление, регистрация. Я же не говорю, что не верну. Я честный человек. С осени начну перекидывать тебе на карту по четыре-шесть тысяч гривен, когда премии пойдут. За пять-шесть лет спокойно рассчитаемся. Мы же родные, куда тебе так гореть?
— По четыре тысячи в месяц несколько лет? — Виктория невесело усмехнулась и скрестила руки на груди. — Ты вообще слышишь себя, Андрей? Я в следующем месяце собиралась перекрывать крышу. У меня бригада уже записана на середину лета, половина материалов оплачена. Ты украл не просто деньги — ты перечеркнул мои планы. Придумал болезнь, разыграл спектакль, а теперь предлагаешь мне милостыню, будто делаешь одолжение?
— Да как ты можешь родного брата вором называть! — вспыхнула мать, мгновенно багровея от возмущения. — Андрею тридцать лет, он мужчина, ему надо выглядеть солидно, перед людьми не стыдно показаться! У тебя и квартира трёхкомнатная в городе, и дача, и работа надёжная. Неужели для своей крови тебе этой железяки жалко? Совсем сердце каменным стало?
— Сердце у меня не каменное, мама. Просто я наконец прозрела, — спокойно ответила Виктория.
Это спокойствие удивило её саму. Оно было холодным, звенящим, почти рабочим — таким же, как во время сложных аудиторских проверок, когда эмоции только мешали, а значение имели документы, цифры и последовательность фактов.
— Если человеку действительно грозит операция, он не едет выбирать кожаные сиденья, панорамную крышу и дорогую мультимедиа. Вы всё продумали заранее. Ещё до того, как пришли ко мне с дрожащими голосами и фальшивыми слезами.
— Ну продумали, и что? — Андрей резко перестал изображать добродушие. Подбородок у него упрямо выдвинулся вперёд. — Банки нормальные условия не давали, а в семье сильный всегда помогает тому, кому тяжелее. Нас так с детства учили. Ты у нас пробивная, обеспеченная, вот и помогла брату подняться. А свою расписку можешь хоть в туалете на стену повесить. Ни один суд у родного брата единственную машину не заберёт. Замучаешься по инстанциям бегать.
— Вот здесь ты очень серьёзно ошибаешься, — тихо произнесла Виктория.
Голос у неё был негромкий, но такой твёрдый, что даже Валерия на секунду замолчала.
Виктория развернулась, поднялась по ступеням на крыльцо и вошла в дом, оставив дверь распахнутой. На веранде пахло высушенной мятой, нагретыми досками и старым деревом. Она подошла к комоду, вынула из рабочей папки телефон и на несколько секунд закрыла глаза, делая глубокий вдох.
Никаких истерик. Никаких криков. Никаких разбитых тарелок и бессмысленных обвинений. Только документы, закон и холодная, выверенная логика.
Она открыла сохранённую электронную копию расписки — ту самую, которую сделала сразу после того, как Андрей поставил свою подпись. В тексте было указано целевое назначение займа: деньги передавались на лечение. А нормы Гражданского кодекса Украины о целевом займе говорили предельно ясно: использование полученных средств не по назначению, прописанному в договоре, является нарушением условий соглашения.