— Я же… ну, сорвался, — забормотал Андрей, делая шаг ближе и будто пытаясь поймать взгляд Виктории. — Не подумал, дурак. Хотелось перед друзьями не последним человеком выглядеть. Через полгода продам машину, клянусь, всё верну до последней копейки.
— До сегодняшнего вечера, — холодно произнесла Виктория и убрала телефон в карман. — Времени у тебя ровно до восьми. Не хочешь заявлений, суда и исполнительной службы — оформляй потребительский кредит хоть под какой процент, отдавай машину в залог дилеру или иди к тем самым приятелям, перед которыми так старательно пускал пыль в глаза. В восемь вечера вся сумма должна лежать на моём счёте. Не будет денег — завтра с утра твоим имуществом займутся исполнители.
— Да какой кредит в воскресенье, ты что, совсем каменная? — снова взвыла мать, опускаясь на лавку возле крыльца так, будто ноги её больше не держали. — У него и так кредитная история испорчена из-за той старой карточки! Ни один нормальный банк ему такую сумму не даст, разве что под бешеные проценты!
— Это заботы взрослого тридцатилетнего мужчины, — ровно ответила Виктория. — Машины за чужой счёт он выбирать научился. Значит, пусть теперь учится отвечать за свои поступки. А сейчас садитесь в свой дорогой салон и выезжайте с моего участка. Разговор закончен.
Уезжали они громко, некрасиво, со злостью. Валерия нарочно швырнула дверцу так, что вишнёвый кузов жалобно дрогнул. Мать, не переставая, причитала до самой калитки, повторяя, какую чёрствую и неблагодарную дочь вырастила себе на горе. Андрей же рванул с места слишком резко: колёса сорвались в пробуксовку, машина вылетела на просёлочную дорогу, оставив за собой плотный шлейф сухой серой пыли.
Виктория ещё какое-то время стояла посреди дорожки между разросшимися кустами смородины. Пальцы мелко дрожали, напряжение отпускало не сразу, зато внутри было неожиданно тихо. Не радостно даже — скорее пусто и чисто, как бывает после большой уборки, когда из дома наконец выносят старые, ненужные вещи, годами занимавшие место.
Она вернулась на крыльцо, взяла остывший чайник и пошла на кухню, чтобы вскипятить новый.
До вечера телефон не умолкал. Мать звонила то со своего номера, то с каких-то незнакомых, явно одолженных у соседок или знакомых. Виктория на звонки не отвечала. Вместо этого она спокойно пересадила рассаду, подвязала тяжёлые малиновые ветки, которые уже клонились к земле, а потом села на открытой веранде и выпила чай с мятой.
Без пятнадцати восемь телефон, лежавший на столе, коротко звякнул. Пришло уведомление из банковского приложения. Виктория открыла экран и увидела поступление: триста шестьдесят тысяч гривен одним межбанковским переводом. В назначении платежа сухо значилось: полное погашение займа.
Почти сразу следом прилетело сообщение от Андрея. Короткое, злое, с плохо скрываемой бессильной яростью: «Забирай свои деньги. Я оформил автокредит под тридцать процентов годовых и заложил эту тачку. Надеюсь, больше никогда тебя не увижу».
Виктория прочитала текст один раз. Ничего не ответила. Просто заблокировала номер брата. Потом открыла контакты, нашла Валерию и сделала то же самое.
Лето медленно шло к концу. На даче у Виктории уже сияла новая крыша из тёмно-серой черепицы, аккуратная и крепкая. В подвале ровно, почти неслышно работал современный газовый котёл, установленный мастерами, которые знали своё дело и не тянули сроки. В доме теперь пахло свежей выпечкой, яблочным пирогом с корицей и тем самым спокойным уютом, который нельзя купить чужими деньгами и нельзя выпросить жалостью.
Иногда через общих знакомых до неё долетали обрывки новостей. Андрей с раннего утра до поздней ночи крутил руль в такси на своей вишнёвой машине, стараясь наскрести на огромный ежемесячный платёж по тяжёлому кредиту. Валерия, как только поняла, что у мужа нет ни запаса денег, ни лёгкой жизни, быстро собрала чемоданы и уехала к своим родителям, оставив его разбираться с долгами, банками и материнскими вздохами.
Мать тоже не сдавалась сразу. В начале осени она явилась к городской квартире Виктории с банкой варенья и привычным скорбным лицом. За дверью снова зазвучало старое: мол, Андрея надо поддержать, он совсем исхудал, ему тяжело, он же родной.
Виктория даже не открыла дверь тамбура. Спокойно, через закрытую створку, сказала, что благотворительный фонд больше не работает и возобновления деятельности не планируется.
Вечером она заварила крепкий чай, накинула на плечи тёплый шерстяной платок и вышла в сад. В мягких сумерках тихо шелестела трава, а спелые яблоки одно за другим падали с веток, глухо ударяясь о землю.