— Обсуждать тут нечего. Я уже дал маме слово: в субботу забираем её к нам, — отрезал Андрей.
А началось всё с того, что я застала мужа на коленях у стены в детской. Он растянул жёлтую рулетку от плинтуса почти до окна, а второй край послушно держала Валерия.
— Сто девяносто два, — сообщил Андрей, щёлкнув фиксатором. — Мамина кровать сюда войдёт. И тумбочка ещё поместится.
Я замерла на пороге с пижамой Егора в руках и несколько секунд пыталась понять, почему в половине десятого вечера у нас в детской внезапно началась перепланировка.
— Мама будет жить здесь, дети перейдут в зал, — произнёс муж так буднично, будто говорил, что завтра обещали дождь.

Валерия выпустила ленту, и рулетка с резким свистом втянулась Андрею в ладонь.
— А мне какое место выделите? — спросила я. — На антресоли, рядом с коробкой ёлочных игрушек?
Валерия прыснула. Андрей недовольно скривился.
— Дарья, я вообще-то серьёзно.
— Тогда давай и правда серьёзно. Сейчас уложим детей, пойдём на кухню и всё спокойно обсудим. Хоть втроём, вместе с твоей мамой.
И вот тогда он заявил, что обсуждать уже нечего.
Я молча положила пижаму на нижний ярус кровати, рядом с наклейкой в виде паровоза.
— То есть ты пообещал своей маме детскую, — сказала я. — Детскую наших детей. В моей квартире. А меня спросить, видимо, не посчитал нужным?
— А мы где спать будем? — тихо уточнила Валерия.
— В зале, на диване, — ответил Андрей. — Егору раскладушку поставим. Это временно.
— Валерия, иди чистить зубы, — сказала я. — И брата из ванной вытащи, он там уже десять минут кораблики запускает.
Дочь вышла, всё время оглядываясь через плечо. Андрей поднялся, провёл ладонями по джинсам, стряхивая пыль.
— У мамы давление скачет, — заговорил он уже тише. — Четвёртый этаж, лифта нет. Если ей станет плохо в подъезде, кто её найдёт? Это же моя мама.
— А это наши дети, — ответила я. — Давай наймём ей помощницу на полдня. Я буду приезжать по средам, ты — по субботам. Продукты, аптека — всё возьмём на себя.
— Мама чужих людей в доме не любит. Да ей, по большому счёту, почти ничего и не нужно. Кровать своя, шкаф трёхстворчатый, телевизор, кресло. И чтобы после девяти никто не носился по квартире.
Для «почти ничего» требовалась половина комнаты и полная тишина в квартире, где живут двое детей.
— Шкаф поставим прямо поверх Егоровой железной дороги? — спросила я.
— Разберём дорогу. Он уже не маленький.
Егору было шесть. Эту железную дорогу он собирал с лета: каждый месяц добавлял по вагону и даже пылесос подпускал к ней только под строгим контролем.
Андрей подошёл к стене над письменным столом и ногтем поддел рисунок Валерии — рыжую лошадь на зелёном лугу. Скотч хрустнул, лист перекосился и остался висеть на одном уголке.
— Здесь шкаф станет, надо только замерить, — сказал он и снова потянул рулетку вверх.
Я выхватила её у него. Лента щёлкнула и свернулась у меня в кулаке.
— В субботу никто сюда не переезжает. Звони маме и говори.
— Сама звони, раз такая умная.
— Позвоню.
Я набрала свекровь и сразу включила громкую связь. Галина Сергеевна взяла трубку после третьего гудка — бодро, будто сидела рядом с телефоном и ждала.
— Дарочка, ты про субботу? Я уже вещи по коробкам разложила. Марина просит освободить к субботе, у неё и так места совсем нет.
— Освободить что именно? — спросила я.
На том конце повисла пауза.
— Ну я сейчас у Марины, — неохотно сказала свекровь. — Гощу. Одной мне страшно, давление прыгает.
— Галина Сергеевна, в субботу переезда не будет, — произнесла я ровно. — В воскресенье я приеду к вам домой, на улицу Ткачей, и мы вместе посмотрим, что можно сделать, чтобы вам было спокойно одной.
— Домой не надо! — выпалила она так резко, что Андрей вздрогнул. — Ой, что-то давление поднялось. Всё, Дарья, не нервируй меня.
В трубке пошли короткие гудки. Андрей сунул руки в карманы.
— Довольна? Маме теперь плохо.
— Объясни мне, почему к нам ей ехать можно, а мне к ней домой — нельзя? — спросила я. — Тем более она сейчас всё равно живёт у Марины.
Андрей промолчал, только отвернулся к балконной двери.
