— Одевайся живо. И своего выродка тоже собирай, — хрипло бросил Дмитрий, стоя у кровати с ружьем в руках.
Елена не вскрикнула и даже не отпрянула. Она медленно подняла на него глаза — сонные, потемневшие от усталости, но без паники. На подушке еще лежали растрепанные светлые пряди, рядом в люльке завозился младенец. Женщина сразу шагнула так, чтобы прикрыть ребенка собой.
— Выродка? — тихо переспросила она. — Это ты сейчас так о сыне?
— Он мне не сын! — рявкнул Дмитрий так, что за забором мгновенно стихли голоса. — Нашлись люди, объяснили. И друг не промолчал.
Елена долго смотрела ему прямо в лицо, будто пыталась понять, остался ли перед ней тот человек, которого она когда-то ждала с армии, или его уже нет. Потом горько усмехнулась:

— Если эти «люди» — твой Антон, тогда мне больше нечего удивляться.
Договорить он ей не позволил. Сделал шаг ближе, передернул затвор, и металлический щелчок прозвучал в комнате страшнее крика. Дмитрий боялся, что если даст ей говорить, то дрогнет. А дрогнуть он себе не разрешал.
Когда-то все было иначе. Елену он любил без памяти, до такой слепой горячки, что в селе над ним посмеивались. Мол, сын главы сельрады, первый парень на всю округу, а за своей девушкой ходит следом, словно привязанный, и слова резкого ей не скажет. Дмитрий только молчал. Он для себя решил твердо: сначала отслужит как положено, а потом вернется и придет к ней уже по-настоящему — с кольцом и сватами.
Провожала она его на станции. Стояла на перроне, махала тоненьким платком, пока вагоны не скрылись за темной полосой леса. Потом ждала честно. Писала почти каждый день, а в конверт неизменно вкладывала засушенный полевой цветок. Дмитрий отвечал ей из казармы, пряча ее письма ближе к груди, будто они могли согреть лучше шинели. После службы он не приехал — словно прилетел домой, едва касаясь земли. Уже на следующий день они подали заявление в сельраду, а свадьбу сыграли такую шумную, что еще неделю о ней судачила вся округа.
Характер у Дмитрия был тяжелый, весь в отца. В селе знали: при нем лишнего лучше не болтать. Стоило ему приподнять бровь — и у самого говорливого язык прилипал к нёбу. Но Елена его не боялась. Если считала, что муж неправ, могла повысить голос, остановить его за руку, спорить до последнего. Возможно, именно эта отчаянная смелость и привязала его к ней сильнее всего.
А потом она родила сына. На седьмом месяце. И тогда по селу поползли шепотки. У колодца женщины переглядывались, за плетнями замолкали разговоры, стоило Дмитрию пройти мимо. Он гнал от себя дурные мысли, как сор из избы. Не могла Елена так поступить. Не могла. Она его ждала, она ни на кого другого даже не смотрела.
Только «добрые» языки редко устают. Одни намекали, другие будто жалели, третьи делали вид, что открывают глаза. Но окончательно ударил по нему Антон — лучший друг, человек, которому Дмитрий доверял почти как себе.
Случилось это в гараже. Жену с младенцем выписали из роддома неделю назад. В тот день Дмитрий с утра заливал фундамент под новую баню, к вечеру спина ныла так, будто ее ломом прошлись. Решил выпить немного от усталости. И тут на пороге объявился Антон.
Елена Антона терпеть не могла. Без объяснений, нутром чуяла в нем что-то гнилое. Дмитрий об этом знал, поэтому взял со стола недопитую бутылку и увел приятеля в гараж. Там места хватало: широкий верстак, старые ящики, запах масла и древесной стружки. Сели, налили. Выпили первую, вторую, закусили хрустящим огурцом. Антон начал будто издалека:
— Ну что, Дмитрий, как оно тебе теперь? Отец все-таки.
— Да пока не понял, — усмехнулся тот. — Малой совсем. Пищит, смотрит куда-то, а соображать еще ничего не соображает.
— Это да, — протянул Антон, снова наполняя стаканы. — Пока маленькие, они все ангелы. Свои ли, чужие ли…
Дмитрий вроде не подал виду, что услышал. Улыбнулся пьяно, налил еще. Антон выпил, крякнул и вдруг посмотрел на него уже почти трезвым, тяжелым взглядом.
— И что, на свою фамилию запишешь? Или как думаешь?
Хмель с Дмитрия слетел сразу. Он медленно поднял глаза. Взгляд стал холодным, плотным, как свинец.
— Ты, Антон, вокруг да около не ходи. Есть что сказать — говори прямо. А если просто языком воздух месишь, я могу и врезать. По-дружески.
Антон на всякий случай отодвинулся, прижался спиной к старому ватнику, висевшему на стене.
— Да чего тут говорить… Все и так знают, один ты не в курсе. Гуляла твоя Елена. Нагуляла тебе ребенка.
— С кем? — спросил Дмитрий так тихо, что у Антона по спине побежал холод.
— Я свечку не держал! — быстро затараторил тот, поднимаясь и пятясь к выходу. — Сам не видел, но люди говорят. Весь район шумит. И будто замечали ее не раз, как она под утро домой огородами пробиралась. А хочешь быть дураком — расти чужого, воспитывай!
Антон выскочил наружу и исчез в темноте. Только калитка глухо хлопнула. Дмитрий остался один. Налил себе еще. Потом еще. Пил до самого рассвета, пока над селом не потянулись первые звуки утра и женщины не погнали коров. Тогда он поднялся, хрустя затекшими суставами, подошел к старому кованому сундуку в углу гаража и достал отцовское ружье. Проверил заряд, щелкнул затвором и, покачиваясь, направился в дом.
Как назло, мимо забора в это время шла Никитична — главная сельская сплетница. Увидела Дмитрия с ружьем, вытаращила глаза, и уже через несколько минут у их калитки начал собираться народ. Люди ждали беды и, похоже, не собирались расходиться.
В доме было тихо. Елена еще спала, измученная бессонными ночами с младенцем. Дмитрий подошел к кровати и ткнул стволом ей в плечо. Она проснулась, села, но страха не показала. Лишь устало сказала:
— Дмитрий… Ложись. Ты на ногах едва стоишь. Всю ночь где-то пропадал…
Но он уже не слушал. Он видел перед собой не жену, а все шепотки, все чужие ухмылки, все слова Антона, которые въелись в голову, как ржавчина.
Елена не заплакала. Не стала умолять, не бросилась к нему. Двигалась быстро и точно, будто внутри у нее что-то окаменело. Сняла с крючка теплое одеяльце, аккуратно закутала в него сына. В сумку одну за другой сложила соски, пеленки, чистые распашонки и последней положила небольшую бутылочку с водой.
