Елена подхватила малыша на руки. Распахнула тяжелую дверь и замерла: за калиткой стояли люди. Много людей — соседи, старухи, мужики, даже ребятишки, притаившиеся за взрослыми. На миг ей захотелось отступить назад, спрятаться в доме, захлопнуть дверь и не видеть этих глаз. Но в ту же секунду между лопаток уткнулось ледяное дуло.
Она не вскрикнула. Только подняла подбородок, выпрямилась так, будто несла не ребенка, а всю свою оставшуюся гордость, и шагнула вперед.
Калитка скрипнула. Елена вышла на улицу. Дмитрий двинулся за ней, покачиваясь, с ружьем в руках. Она пошла по сухой, пыльной дороге, ведущей к концу улицы, туда, где начинался лес. Толпа потянулась следом — молча, нерешительно, будто провожала человека на расправу.
Одна из женщин не выдержала и крикнула хриплым, сорванным голосом:
— Дмитрий, опомнись! Что ты делаешь, безумный? Одумайся!
Он резко обернулся, едва удержавшись на ногах, и выстрелил перед людьми в землю. Пыль и мелкие комья взметнулись вверх. Толпа отпрянула, кто-то ахнул, кто-то перекрестился. Младенец на руках у Елены испуганно зашелся плачем.
Она ускорила шаг. Потом почти побежала.
Так они и дошли до окраины, до старого дуба, под которым начиналась тропа в лес. Там Дмитрий остановился и, тяжело дыша, процедил:
— Чтоб я тебя здесь больше не видел. Вернешься — убью.
После этих слов он развернулся и, шатаясь, пошел обратно. Добравшись до дома, швырнул ружье в угол, рухнул поперек дивана и провалился в тяжелый, мертвый пьяный сон.
Пил Дмитрий редко, потому наутро подняться не мог вовсе. Череп гудел так, будто по нему били молотом, язык прилип к небу, в горле стояла сухая горечь.
— Елен… — прохрипел он, не открывая глаз. — Воды дай…
Ответом ему была пустота.
Он с трудом разлепил веки. В доме стояла тишина. Ни шагов, ни детского писка, ни привычного шороха у печи. На столе — ничего. Потом взгляд зацепился за ружье, брошенное в углу, и память ударила его сразу, без жалости.
Дальше дни потянулись, как в горячечном сне. Неделя прошла, а он словно и не жил. Ни есть не мог, ни пить — даже вода не лезла в горло. Бродил по двору кругами, как зверь, запертый в тесной клетке. Однажды стал бездумно перебирать хлам на полке в сенях и наткнулся на тонкую книжечку в клеенчатой обложке.
Сначала хотел бросить ее в печь. Мол, карточка мальчишки, Елениного сына, чужого, как он тогда думал. Но пальцы сами раскрыли страницы.
На первой же, неровным врачебным почерком, было выведено: «Ребенок недоношенный. Роды на сроке тридцать две недели…»
Дмитрий застыл.
Как это — недоношенный?
Антон ведь твердил другое. Уверял, что мальчишка доношенный, что Елена нагуляла его неизвестно с кем, что все это давно знают…
Книжечка выпала у Дмитрия из рук. Он выскочил во двор, потом на улицу. Люди с изумлением оборачивались: сын председателя, всегда державшийся прямо и важно, несся через село, спотыкаясь, бледный, с безумными глазами.
Он добежал до дома, где жил Антон. Во дворе его мать, тетка Ирина, развешивала белье.
— Антон где? — выдохнул Дмитрий, вцепившись пальцами в забор.
— Дома твой Антон! — зло бросила она. — Вторую неделю из запоя не вылезает. А ты чего примчался? Совесть, что ли, проснулась?
Но Дмитрий уже не слушал. Он дернул дверь на себя и ворвался в избу.
Антон сидел за столом. Перед ним стояла бутылка, в руке болтался стакан. Он медленно поднял на Дмитрия мутные, тяжелые глаза и криво ухмыльнулся.
— О, гляди-ка. Совесть явилась.
Дмитрий сжал кулаки так, что ногти больно впились в ладони.
— Антон, — сказал он глухо, — расскажи-ка мне еще раз. С кем моя Елена гуляла? От кого, говоришь, ребенка нагуляла?
В избу, тяжело шаркая ногами, вошла тетка Ирина. Антон молчал, уставившись в стол.
— Отвечай! — Дмитрий ударил кулаком по столешнице так, что бутылка подпрыгнула. — С кем она была?!
И тут тетка Ирина будто сорвалась. Встала между ними, уперла руки в бока, лицо у нее побелело от злости.
— Ни с кем она не была, Дмитрий! — выкрикнула она. — Ни с кем! А ты чего молчишь, гаденыш? — она повернулась к сыну и замахнулась мокрым полотенцем. — Расскажи ему! Расскажи, как за невестой друга таскался! Как она тебя кочергой огрела, когда ты ее в угол загнал! Расскажи, как потом на честную девку грязь лил, потому что она тебя оттолкнула! Где она теперь, скажи? Где с младенцем по миру мается?
У Дмитрия будто земля качнулась под ногами. Изба поплыла, стены наклонились, воздух стал густым и тяжелым.
Антон вдруг вскочил и завизжал тонко, почти по-бабьи, сорвавшись в истерику:
— Я ее любил! Всегда любил! Я бы ей жизнь дал, понял? На руках носил бы! А она только на тебя смотрела, на тебя, зверя! Ты ее не стоил! Слышишь? Не стоил!
Последних слов Дмитрий уже не слышал. Он вылетел из избы, сбежал с крыльца и помчался прочь. Бежал в соседнее село, к тетке Елены. Он был уверен: гордая Елена к матери не пойдет, только туда. Он упадет перед ней на колени. Будет просить, умолять, хоть землю грызть, лишь бы она простила. Он больше никогда не притронется к рюмке. Проклятое ружье утопит в болоте. Только бы увидеть ее. Только бы успеть.
Но у тетки Елены не оказалось.
Женщина, увидев Дмитрия на пороге, зло сплюнула в сторону.
— Уехала она, Дмитрий. Три дня как уехала. В город подалась, на швейную фабрику. Куда именно — не сказала. Только хлопнула дверью да бросила: «Прощай, тетка. Видно, больше не свидимся».
Голос у женщины дрогнул, но жалости к нему в глазах не было. Она захлопнула дверь прямо перед его лицом и с грохотом задвинула тяжелый засов.
Прошло двадцать лет. Немалый срок. За такое время железо, зарытое в землю, успевает проржаветь насквозь, что уж говорить о человеческой памяти. Дмитрий Сергеевич, которого в селе давно уже называли просто Сергеичем, знал это слишком хорошо.
Первые пять лет он искал Елену одержимо, до кровавых мозолей, до полного изнеможения. Поднимал всех, кого мог. Сам ездил по окрестным районам, мотался по общежитиям, вокзалам, фабрикам, расспрашивал в конторах и у сторожей. Но все было напрасно. Елена с младенцем будто исчезла без следа.
В родной Слободке на него смотрели так, словно он был прокаженным. Одни — прямо в глаза, другие — ему в спину, но от этого легче не становилось. И когда появилась возможность уйти подальше от этих взглядов, он ухватился за нее сразу: перевелся в лесники.
Забрался в глухое место, за сорок километров от ближайшего жилья. Поставил себе зимовье, срубил маленькую баньку, завел двух лаек. Лесная тишина понемногу затягивала раны, но до конца так и не исцеляла.
За солью, крупой, чаем и прочими припасами все равно приходилось выходить к людям. Раз в месяц Сергеич набивал рюкзак и брел в село, и каждый такой поход давался ему тяжелее любой лесной зимовки.
