— Это ещё что такое? — Галина Павловна наколола вилкой кусок мяса и почти уткнулась в него носом.
Пальто на ней так и осталось застёгнутым. Сапоги она тоже не потрудилась снять. Стояла посреди моей кухни и нюхала буженину с таким видом, будто проверяла товар у случайной продавщицы на базаре.
— Буженина. Артём её любит.
— Артём съест всё, что ему подадут, — сказала она и положила вилку прямо на скатерть, жирной стороной вниз. — Он у меня с детства не капризный. Я его таким воспитала.
С её сыном я прожила в браке семь лет. И все эти семь лет подобная вилка снова и снова оказывалась на моей скатерти.
В тот день Артёму исполнялось сорок. Я поднялась в шесть утра, хотя накануне легла только в час ночи: мясо нужно было заранее замариновать, почти на сутки. Восемь блюд. Двенадцать приглашённых. Тысяча семьсот гривен на продукты — эту сумму я запомнила намертво, потому что мы тогда откладывали на холодильник и я считала буквально каждую сотню.
Свекровь явилась за час до прихода гостей. Как обычно. Не помогать — контролировать.
— Селёдка у тебя какая-то бледная, — она заглянула под крышку миски. — Лука пожалела?
— Там две луковицы.
— Три надо было. Артём любит, когда поострее. Уж мне-то можешь поверить.
Артём не любил «поострее». Все семь лет он просил меня класть лука поменьше, потому что потом у него начиналась изжога. Но спорить с Галиной Павловной было всё равно что разговаривать с включённым телевизором: он вещает своё и никого не слышит.
Первые года три я действительно пыталась ей угодить. Запоминала, что она хоть раз одобрила, и готовила это снова. Расспрашивала, как именно варил борщ её покойный муж. На праздники покупала не дежурные полотенца, а то, что она сама между делом называла. И всякий раз получала в ответ одно и то же едва заметное пожатие плечом — будто я вручила ей не подарок, а чужую ненужную вещь.
Потом я перестала стараться ради неё. Начала просто готовить так, чтобы стол был хорошим. И, как ни странно, стало легче.
Галина Павловна двинулась дальше по кухне, будто комиссия по приёмке. Пирог у неё вышел «резиновым». Холодец — «мутным, потому что бульон толком не снимала». Оливье — «зачем туда яблоко пихать, это же не шарлотка».
Яблоко в оливье всегда добавляла моя бабушка Лидия. И салатница, в которой стоял этот салат, тоже была от неё. Белая, с голубыми незабудками по краю; одна ручка намертво склеена ещё с того года, когда я уронила её на пол и полдня рыдала. Наверное, глупо так цепляться за посуду. Но от бабушки у меня больше ничего не осталось.
— Галина Павловна, гости будут через сорок минут. Мне нужно переодеться.
— Иди, иди, — отмахнулась она. — Я тут посмотрю.
Я ушла в спальню. Платье купила за три недели до дня рождения — синее, с поясом, первое новое платье за два года. Красилась я долго: руки после кухни пахли чесноком и плохо слушались, кисточка всё время выскальзывала. Меня не было на кухне всего двадцать минут. Всего двадцать.
Когда я вернулась, гости уже расселись за столом. Тётя Валя, соседка свекрови по даче, тянулась ложкой к салатнице. К моей салатнице, той самой, с незабудками.
Но внутри был не мой оливье.
Колбаса — кубиками размером почти с палец. Горошек — вывален прямо из банки вместе с мутной жидкостью. Майонез лежал сверху толстой жирной шапкой, даже не перемешанный.
— Ой, Галиночка, золотые у тебя руки, — протянула тётя Валя. — Вот это я понимаю салат!
— А что мне оставалось? — свекровь стояла возле стола с полотенцем на плече, словно повариха в столовой. — Пришлось самой сделать, она ведь не умеет. Юлечка у нас девочка занятая, ей всё некогда.
За столом рассмеялись все двенадцать человек. Артём тоже. Он сидел во главе стола в рубашке, которую я гладила в пять утра, и смеялся вместе с остальными.
А я застыла в дверях, в своём синем платье, и не могла даже шагнуть.
Ведро стояло под мойкой. Я подняла крышку и сразу увидела мой оливье. Весь. Он даже сохранил форму салатницы — аккуратный круглый купол, до последней ложки. Сверху на него была брошена яичная скорлупа.
Пальцы, сжимавшие крышку ведра, побелели. Я смотрела на этот купол и считала про себя: три часа нарезки. Полкило мяса. Двенадцать яиц. Я резала всё кубиками по полсантиметра, как когда-то учила бабушка, и от этой мелкой работы у меня немел мизинец.
Из комнаты доносился смех. Кто-то просил добавки. Тётя Валя снова восторгалась «золотыми руками».
И именно тогда до меня дошла простая вещь, к которой я шла все эти семь лет. Галина Павловна вовсе не думала, что я плохо готовлю. Она прекрасно знала, что это не так. Ей было нужно другое: чтобы двенадцать человек за столом решили именно так. Похоже, это для неё было важнее любой еды.
На балконе, в холодном углу за коробкой с ёлочными игрушками, стояла вторая миска. Селёдка под шубой. Свекровь до неё не добралась.
Я взяла эту миску, вернулась в комнату и поставила её прямо в центр стола, между графином и хлебницей.
— Салат, который вы сейчас едите, принесла Галина Павловна, — сказала я. — Мой она выбросила в ведро. Полчаса назад. А это — моё блюдо. Кто хочет, попробуйте.
Ложка тёти Вали со звоном ударилась о тарелку.
— Что ты сочиняешь? — свекровь резко дёрнула плечом. — Никто ничего не выбрасывал.
Я молча вышла на кухню, взяла ведро и поставила его у входа в комнату. Крышку подняла.
Никто не поднялся. Никто не наклонился посмотреть поближе. Но все и так поняли, что я не вру. И эта тишина, плотная и тяжёлая, как холодец, повисла над столом секунд на десять.
— Юль, ну зачем ты так, — произнёс Артём.
— Ешьте, — я опустилась на своё место. — Всё-таки праздник.
Гости разошлись ближе к одиннадцати. Я стояла у раковины и отмывала бабушкину салатницу горячей водой с содой. Три раза подряд. Мне казалось, что чужой майонез навсегда въелся в голубые незабудки. Вода шумела, пар поднимался вверх, и только в этом пару у меня наконец начали дрожать руки — там, где никто не мог увидеть.
Артём пришёл на кухню, обнял меня со спины и упёрся подбородком в плечо.
— Ну чего ты так разошлась? Мать есть мать. Ей скоро семьдесят.
— Ей шестьдесят пять.
— Тем более.
Он заварил чай, достал остатки пирога — того самого, который был «резиновым», — и съел два куска подряд. Сказал, что вкусно. На минуту мне даже стало теплее, и я подумала: ладно, может, такое бывает, один раз можно пережить.
Только внутри я уже знала: не один.
В прошлый Новый год мой холодец «не застыл», и на стол выставили её. В мае на даче мой шашлык вдруг оказался «пересоленным», и все ели её курицу. В марте мой торт, по её словам, «поплыл», зато гости нахваливали её бисквит.
До Нового года оставался месяц. И от нашей квартиры у Галины Павловны были собственные ключи.
Тридцать первого декабря она открыла дверь в половине девятого утра.
Я сквозь сон услышала, как в замке повернулся ключ, как зашуршали пакеты в прихожей, как её сапоги застучали по полу. На тот момент я поспала ровно два часа. Только два. Холодец я варила с восьми вечера до двух ночи: шесть часов у плиты, трижды снимала пену, а потом разбирала мясо для холодца.