В хрустальную вазу она перекладывала его неторопливо, ложка за ложкой, потом ещё приглаживала сверху, будто сама только что закончила нарезать. Формы с моим холодцом уже были перевёрнуты в её эмалированные тарелки. А мои контейнеры и миски она составила на пол возле мусорного ведра — стопкой, как лишний хлам, чтобы не попадались под ноги.
В бабушкиной салатнице с незабудками, которую я привезла специально, потому что оливье у нас всегда ставили именно в неё, лежал совсем другой салат. Покупной. Из ближайшего супермаркета. Пустая пластиковая коробка от него торчала в ведре.
Галина Павловна повернулась ко мне. Ложка в её пальцах даже не шелохнулась.
— Ой, напугала. Иди к гостям, я здесь сама разберусь.
— Зачем вы всё перекладываете?
— Так приличнее выглядит. У тебя посуда простенькая.
— Это бабушкина салатница.
— Вот именно, — спокойно сказала она и ещё раз прижала ложкой магазинный салат, выравнивая поверхность. — Старьё какое-то, ручка клееная. Иди уже, Юлия, люди ждут.
Я молча взяла половник и вышла. И странно: руки у меня были абсолютно спокойные. Настолько спокойные, что я сама этому удивилась.
За столом сидели двадцать два человека. Сватья, соседки, тётя Валя, бывшие коллеги Галины Павловны, племянники, ещё какие-то дальние родственники. Валерия наливала детям морс. Артём нарезал хлеб.
Около шести все подняли бокалы. Начались тосты. Говорили, какая Галина Павловна замечательная хозяйка. Какие у неё золотые руки. Как у неё в доме всегда всего много, щедро, красиво, столы будто ломятся.
Потом она сама встала. В той самой нарядной блузке, с брошью на груди, подняла бокал и сказала:
— Дорогие мои, спасибо, что пришли. Я всё это готовила сама, своими руками. Два дня у плиты простояла. Но мне не тяжело, я привычная. А Юлечка у нас гостья, ей такое не дано. Ну не всем же дано, правда?
Все засмеялись. Двадцать два человека зааплодировали. Тётя Валя даже выкрикнула:
— Горько за хозяйку!
И в этот момент во мне ничего не лопнуло. Никакой вспышки, никакого приступа ярости. Наоборот, внутри стало тихо и ровно, словно кто-то наконец выключил мотор, который семь лет тарахтел впустую. Пальцы не дрожали. Сердце не колотилось. Я даже не ощущала собственного пульса.
Я достала телефон.
В зале у Галины Павловны висел большой телевизор. Артём подарил его ей на Восьмое марта два года назад. Телевизор был подключён к телефонам всей семьи — летом мы так фотографии с моря смотрели.
Я открыла нужное видео. Восьмое июня. Шестнадцать двадцать восемь. Телевизор почти сразу отозвался.
— Галина Павловна, — сказала я, — а давайте все вместе посмотрим, как именно вы два дня стояли у плиты.
И нажала на экран.
Телевизор засветился. Кухня. Её спина. Хрустальная ваза. Ложка, которой она утрамбовывает мой салат. Моя посуда, сложенная возле мусорного ведра.
А потом прозвучал её голос. Чётко, громко, без помех — микрофон был совсем рядом:
— Своё поставлю, а её уберу. Не умеет она. Всё равно хвалить будут меня.
В комнате стало так тихо, что из кухни донёсся звук капающего крана.
Я перемотала запись назад. Включила другой фрагмент. Там я в пять утра резала морковь. Потом — как в полночь снимала пену с бульона. Потом — как тыльной стороной ладони вытирала пот со лба, потому что пальцы были в фарше.
— Два дня, — сказала я. — Три тысячи восемьсот гривен на продукты. Тысячу двести вы мне вернули. И сейчас двадцать два человека едят мою еду из вашей посуды.
Тётя Валя поставила бокал на стол так резко, что стекло звякнуло.
Галина Павловна застыла с бокалом в руке. Красные пятна пошли у неё от шеи вверх, к щекам. Брошка на груди быстро поднималась и опускалась.
— Выключи, — сказала она.
— Уже выключила.
— Ты испортила мне юбилей.
— А вы мне — семь лет.
Она молча поставила бокал, развернулась и ушла в спальню. Дверь закрылась. Потом отчётливо щёлкнула щеколда.
Гости остались сидеть за столом. Кто-то протянул руку к салату, но тут же убрал её обратно. Валерия поднялась, подошла к спальне, постучала, позвала Галину Павловну. Ответа не было.
— Ну зачем же так, при всех, — произнесла сватья, будто ни к кому конкретно не обращалась. — Можно было дома поговорить.
— Дома я говорила семь лет, — ответила я. — Дома меня не слышали.
Один из племянников хмыкнул в кулак. Соседка справа сразу так на него посмотрела, что он опустил глаза. Мужчина в конце стола негромко сказал:
— А ведь женщина права.
Жена тут же ткнула его локтем в бок.
— Юлия, ты вообще понимаешь, что делаешь? — резко сказал Артём. — У матери юбилей!
— Ешьте, пожалуйста, — сказала я. — Всё свежее.
Я вышла на балкон.
Был тёплый вечер восьмого июня. По углам лежал тополиный пух. Снизу, со двора, доносились детские крики с площадки. Я стояла, смотрела на этот пух и вдруг поняла: впервые за семь лет мне больше нечего доказывать.
За моей спиной скрипнула дверь. На балкон вышла тётя Валя. В руке у неё была сигарета, хотя, насколько я помнила, она не курила.
— Юль, — сказала она, щёлкнула зажигалкой, но так и не прикурила. — Я ведь ей верила. Всегда. И про твой холодец, и про торт, который якобы поплыл. Она о тебе семь лет рассказывала. Всем подряд.
— Я знаю.
— Жёстко ты, конечно, — сказала тётя Валя. — При людях. Можно было бы с ней наедине.
— Она обо мне тоже говорила не наедине.
Тётя Валя немного помолчала, потом кивнула и вернулась в комнату.
Домой мы уехали в девять. Артём вёл машину и всю дорогу молчал. Только один раз коротко посигналил кому-то на перекрёстке. Дома он сел на кухне и просидел там почти до ночи.
Утром он сказал:
— Она из спальни так и не вышла. Валерия у неё ночевала.
Я поставила перед ним чашку кофе. Он выпил, потом в прихожей обнял меня. Дольше, чем обычно. И уехал на работу.
С матерью в тот день он разговаривал сорок минут. Я слышала через дверь только одно слово, повторённое несколько раз:
— Мам.
Прошло два месяца.
Галина Павловна мне не звонит. Артём ездит к ней сам, по субботам: отвозит продукты, помогает по дому и возвращается ближе к вечеру. О чём они разговаривают, он не рассказывает. Я не спрашиваю.
Из семейного чата меня убрали. Вернее, Валерия создала новый — уже без меня. Тётя Валя один раз написала, попросила рецепт пирога с капустой. Я отправила. Та самая соседка с тетрадкой потом пекла его на день города и хвасталась в подъезде, что получилось отлично.
Родственники мужа уверены, что я опозорила пожилую женщину на её собственном юбилее. Сватья так и сказала Валерии:
— Дождалась двадцати двух свидетелей.
Артём иногда вечерами смотрит на меня долгим взглядом, будто хочет что-то спросить, но не решается.
Бабушкина салатница с незабудками теперь стоит в шкафу, на верхней полке, отдельно от остальной посуды. Я больше не беру её в чужие дома. Достаю только по воскресеньям, когда режу оливье для нас с Артёмом.
Ключи я, если честно, так и не отдала. Артём ещё два раза просил, но уже без прежнего нажима — скорее по привычке.
На прошлой неделе он привёз от матери пустую эмалированную тарелку. Ту самую, в которую она тогда переложила мой холодец. Сказал только:
— Мать просила вернуть.
И больше ни слова.
А я теперь сплю. Впервые за семь лет сплю всю ночь и не вскакиваю в два часа проверить, застыл ли холодец.
Я тогда перегнула — на её юбилее, при всех гостях? Или именно так и нужно было, если она семь лет обсуждала меня при людях?