пока оно ещё было горячим, я перебирала мясо пальцами, дожидаясь, когда перестанет жечь кожу. Потом разложила всё по семи контейнерам и выставила на балкон, чтобы схватилось на холоде.
— Юль, ты что, до сих пор спишь? — донёсся с кухни её голос. — Уже половина девятого, между прочим.
Я вышла к ней в халате. Галина Павловна уже хозяйничала у стола: расставила свои судочки, ровно шесть штук, будто на выставку.
— Галина Павловна, у меня всё приготовлено, — сказала я. — Я вчера до двух ночи не ложилась.
— Вот и прекрасно, — ответила она, даже не обернувшись. — Запас лишним не бывает.
Я ушла в ванную. Всего на двадцать минут. Потом эти двадцать минут на долгие годы стали для меня отдельной меркой времени. Именно столько оказалось достаточно, чтобы исчезло всё, над чем я возилась половину суток.
Когда я вернулась, от балконной двери тянуло морозом. На столе стояли её контейнеры. А мои семь лотков лежали в мойке. Пустые.
Сам холодец был там же — кучей в раковине. Куски мяса, застывший бульон, всё перемешано, поломано, раздавлено. А сверху Галина Павловна пустила горячую воду, чтобы это быстрее растаяло и ушло в слив.
— Он у тебя не схватился, — сказала она ровным голосом. — Я потрогала, мягкий. Такое на стол не ставят.
Он застыл. Я это знала. Ночью я сама резала его ножом, отламывала кусочек, пробовала с хреном и видела, что он держит форму как надо.
— Вы его даже не перевернули и не проверили.
— Юлия, не начинай, — отрезала она. — Я пришла помочь.
Я стояла рядом и смотрела, как горячая вода растворяет шесть часов моей ночи. Говяжьи голяшки — триста тридцать шесть гривен. Две свиные ножки — ещё сто двадцать. Чеснок, морковь, лавровый лист, специи. Но ведь дело было не в деньгах. Совсем не в них. Дело было в том, что я действительно всю ночь стояла одна у плиты, снимала пену, разбирала мясо и думала: ну вот теперь она попробует и, может быть, хоть раз скажет что-то нормальное.
— Вы хотя бы попробовали?
— А что там пробовать? — она отодвинула струю воды рукой. — Я и так вижу.
Видит. Мою бессонную ночь она «увидела» за две секунды, не снимая пуховика.
Из спальни вышел Артём — сонный, в футболке и трусах. Увидел нас обеих у раковины и сразу как-то затормозил, будто хотел развернуться обратно.
— Мам, ты почему так рано?
— Помогать приехала, — ответила она. — А то у вас тут, как обычно, никто ничего толком не сделает.
Он посмотрел на мойку. На эту отвратительную горку. На пустые контейнеры. Потом молча ушёл в ванную, и вода там текла очень долго.
И вот это ударило сильнее, чем сам холодец. Не её поступок. Его молчание.
Я тогда прямо там, возле раковины, начала считать. Пять праздников подряд. Новый год. Восьмое марта. Майские выходные. День рождения Артёма. Ноябрьские посиделки. Пять раз моя еда куда-то исчезала, и каждый раз находилась причина: не застыло, пересолено, крем потёк, тесто не такое. Я даже книгу с рецептами купила, представляете? Серьёзно поверила, что готовить не умею и руки у меня растут не оттуда.
— Галина Павловна, а где мои контейнеры?
— Выбросила, — спокойно сказала она. — Чего их хранить после такого.
И в этот момент во мне что-то щёлкнуло. Не в голове даже. Где-то слева в груди, резко и коротко, будто изнутри костяшкой пальца постучали.
Я подошла к мойке и перекрыла воду.
— Шесть часов, — произнесла я. — Триста тридцать шесть гривен за мясо. Ночь без сна. И вы только что всё это смыли в канализацию.
— Опять ты со своими подсчётами!
— Это не подсчёты. Это моё время. Не ваше.
Она впервые за всё утро повернулась ко мне лицом. Вид у неё был такой, словно я при ней сказала что-то неприличное.
Я вышла в прихожую, открыла ящик комода, где у нас лежали всякие мелочи, нашла её связку и вернулась. Подняла ключи прямо перед её глазами: три ключа и брелок-подкова.
— Ключи я забираю. Теперь будете приходить, когда я дома. И звонить в дверь, как все остальные.
— Что?
— Ключи, — повторила я и положила связку в карман халата.
— Я, между прочим, мать твоего мужа!
— Вы мать моего мужа. Но не хозяйка моей кухни.
Она стояла посреди кухни в пуховике, с полотенцем на плече, и открывала рот, будто ей не хватало воздуха. Потом резким движением схватила пакет, побросала туда свои контейнеры и ушла.
Дверью она не хлопнула. Закрыла тихо. И от этого стало почему-то ещё хуже.
Я осталась на кухне одна. Над плитой тикали часы. В раковине лежало то, что должно было стоять вечером на новогоднем столе. Я села на табурет прямо в халате, с мокрыми волосами, и несколько минут просто пыталась ровно дышать. Пальцы сами разжались, хотя до этого я даже не заметила, как сжала кулаки.
Потом взяла телефон и позвонила сестре.
Ирина жила в Сумах. Виделись мы редко, раз в пару лет, поэтому у нас давно всё держалось на видео. Я снимала для неё готовку: ставила телефон на подставку возле микроволновки, включала запись и разговаривала, пока резала, мешала, лепила. Она потом вечером смотрела и писала: «Юль, лук надо мельче». Так мы общались уже седьмой год.
— Ир, — сказала я. — Она вылила мой холодец в раковину.
Ирина молчала секунд пять.
— Юль, снимай.
— Что снимать?
— Всё. Просто всё снимай. Ты же и так телефон ставишь на кухне. Вот пусть он и стоит.
Новый год мы встретили втроём: я, Артём и его мать. Галина Павловна пришла ближе к одиннадцати вечера, почти не разговаривала, поела молча и ушла около часа ночи. Артём весь вечер переводил взгляд то на неё, то на меня и наливал себе чаще, чем обычно.
На столе было только то, что я успела заново приготовить утром: салаты, курица, ваза с мандаринами. Холодца не было. Впервые за семь лет его вообще не поставили. Артём вспомнил о нём уже почти под бой часов.
— А холодец где?
— В этом году без него, — ответила я.
Он посмотрел на мать.
— Мам, а ты свой почему не принесла?
— А меня здесь, как оказалось, не ждут, — сказала она, не поднимая глаз от тарелки.
Повторю ещё раз: я не сказала за столом ни слова про раковину. Честно. Мне просто хотелось досидеть этот вечер, убрать посуду и лечь спать.
Ночью, когда мы уже лежали в постели, Артём сказал:
— Отдай ей ключи. Она плакала.
— Она вылила мой холодец в раковину.
— Юль, ну это же холодец. Не человек.
Я лежала на спине и смотрела в потолок. По нему скользили светлые полосы от проезжавших во дворе машин. Ключи я не отдала.
С той недели телефон почти постоянно стоял на кухне на подставке. Ирина просила рецепты, а я была даже рада, что могу хоть с кем-то разговаривать, пока готовлю.
В феврале позвонила золовка Валерия. Сказала, что в апреле будут крестины её сына, людей собирается много, и Галина Павловна очень просила, чтобы пироги привезла именно я.
— Юлия у нас, конечно, пока не умеет, я её понемногу учу, — сказала свекровь, и человек двадцать за столом одновременно посмотрели в мою сторону.
Крестины проходили в апреле, у неё дома, на улице Грушевского. Народу набилось столько, что в квартире стало тесно: сваты, две соседки, тётя Валя с мужем, крёстный с женой, четверо детей. Стол поставили в зале, раздвинули до предела, и один край почти упирался в диван.
Пироги я делала два дня. Три больших противня. Один — с яблоками, второй — с капустой, третий — с рыбой. Всё по бабушкиному рецепту: тесто на сметане, яблоки только антоновка, никаких блестящих красных из супермаркета. Чтобы найти её в апреле, я объехала два рынка и в итоге купила на Центральном у женщины, которая доставала яблоки из погреба. По сто двенадцать гривен за килограмм. Взяла три килограмма.
К одиннадцати утра я привезла пироги к Галине Павловне. В подъезде моим тестом пахло на всю лестницу, честное слово.