Дверь распахнулась почти сразу. Галина Павловна перехватила у меня противни и, не дав даже толком пройти в квартиру и снять обувь, потащила их прямиком на кухню.
— Ну вот, хоть что-то у тебя получается, — донеслось из коридора. — Ставь сюда, я сама всё переложу.
— Я могу сама разложить.
— Иди лучше к детям, Юль. Ты же в платье, ещё заляпаешься.
Платье на мне было самое простое, серое, такое, которое и испортить-то сложно. Но я промолчала и ушла в комнату к детям: Валерия как раз позвала меня помочь переодеть крестника. Да и устраивать спор в чужой прихожей, когда уже собирались гости, мне совершенно не хотелось.
К столу мои пироги подали уже на её тарелках.
— Галина, ну ты даёшь! — тётя Валя надкусила кусок и даже глаза прикрыла от удовольствия. — Какое тесто нежное!
— Тут главное — сметану правильную взять, — свекровь с важным видом кивнула. — И яблоки не абы какие. Это, знаете ли, целая наука.
Она сидела во главе стола — новая блузка, брошка на груди, лицо хозяйки праздника — и с расстановкой объясняла всем рецепт моей бабушки так, будто он всю жизнь хранился в её семье. Сколько положить сметаны. Сколько масла. Когда накрыть полотенцем и как дать пирогам отдохнуть.
А я сидела почти на краю, у дивана, держала на коленях чужого ребёнка и слушала.
— Галина, ты мне потом запиши, — попросила соседка, уже вытаскивая из сумки маленькую тетрадь. — Я дома попробую.
— Да что там записывать, — свекровь махнула рукой. — Я всё на глаз делаю, по чувству.
И тут кто-то из мужчин, не то шутя, не то всерьёз, спросил, почему же невестка ничего не принесла, если семья такая большая.
Галина Павловна произнесла фразу, которую за семь лет я слышала уже не раз. Четыре раза точно. Но никогда — при таком количестве свидетелей.
— Я и готовила, потому что она не умеет. У нашей Юлечки руки просто не для кухни.
У меня мгновенно вспыхнули уши. Не образно, а буквально: горячо, больно, будто их натёрли грубой шерстью. Мальчик у меня на коленях заёрзал и дёрнул меня за прядь волос.
Двадцать человек. В одной комнате. Все разом узнали, что я якобы не умею печь.
Я аккуратно пересадила ребёнка на стул рядом, провела ладонями по салфетке и сказала негромко. Но сказала именно в тот момент, когда в комнате вдруг стало тихо, поэтому услышали все:
— Галина Павловна, а при какой температуре вы печёте?
— Что?
— Пироги. Какая температура духовки? И сколько по времени?
Она уставилась на меня. Брошка на её блузке слегка поднималась и опускалась вместе с дыханием.
— Ну как… пока корочка не станет румяной.
— А сметану какой жирности брали? Пятнадцать процентов? Двадцать?
— Юлия, что это за допрос?
— Это не допрос. Просто уточнение к рецепту, который вы только что всем объясняли.
Тётя Валя медленно положила вилку на тарелку. Крёстный откашлялся в кулак.
— Тесто делается на сметане двадцать процентов, её нужно двести граммов, — сказала я. — Сливочного масла — сто восемьдесят граммов. Духовка — сто девяносто градусов. Сорок минут, потом пятнадцать минут под полотенцем. Яблоки — антоновка, три килограмма, по сто двенадцать гривен за килограмм, Центральный рынок, ездила за ними вчера. Рецепт моей бабушки Лидии. Она умерла, когда мне было девятнадцать.
За столом не произнесли ни звука. И я поняла: сейчас говорить уже некому. Тётя Валя посмотрела на Галину Павловну. Соседка с тетрадкой — тоже.
— Так я же и говорю, учу её, — свекровь попыталась улыбнуться, но улыбка вышла перекошенной. — Вот, уже научилась.
— Научилась, — спокойно ответила я.
Валерия увела детей на кухню. Мужчины вдруг оживились и начали обсуждать машины. Общий гул вернулся, но уже другой — словно по столу прошла тонкая трещина, и все старались делать вид, что её не видно.
Только тётя Валя ещё долго смотрела на пироги как-то иначе. Будто только теперь рассмотрела их по-настоящему.
— Галин, а шарлотка на прошлые майские чья была? — неожиданно спросила она.
— Валя, да какая разница, — свекровь поспешно потянулась к графину и налила себе компота. — Ешь лучше.
Я вышла на лестничную площадку и простояла там минуты четыре. В подъезде пахло кошками и жареным луком из какой-то квартиры. Я прислонилась лбом к холодной стене и почувствовала, как постепенно отпускает затылок. Уши всё ещё пылали, зато внутри стало странно тихо.
По лестнице вниз спускалась та самая соседка с тетрадкой.
— Юль, — она остановилась рядом. — Температуру ещё раз скажешь? Сто девяносто?
— Сто девяносто.
— Спасибо, — она быстро записала. А потом добавила, не поднимая глаз: — Я сразу подумала, что это не её.
Вечером дома Артём почти не разговаривал. Снял обувь, повесил куртку, сел за стол и долго молчал.
— Ты её при всех унизила, — наконец сказал он.
— Я всего лишь назвала температуру духовки.
— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.
Я поставила перед ним тарелку. Он поел. Потом мы вместе включили фильм, и во время просмотра он держал мою руку на подлокотнике. Тогда я даже подумала, что, возможно, он всё-таки что-то понял.
А утром он спросил, не отдам ли я ключи. До майских.
В конце апреля Валерия написала в общий чат: восьмого июня у мамы юбилей, шестьдесят пять лет, гостей будет двадцать два человека, ресторан выходит слишком дорого, поэтому собираемся дома.
Через два дня мне позвонила сама Галина Павловна. Впервые за полгода.
— Юлечка, — пропела она таким сладким голосом, что у меня сразу свело челюсть. — Ты же возьмёшь стол на себя? Ты у нас теперь мастерица.
Я готовила двое суток.
Седьмого июня поднялась в шесть утра, легла только в час ночи. Восьмого встала в пять. Двадцать два человека — это уже не двенадцать. Это совсем другой объём: четыре огромных салата, два варианта горячего, холодец в десяти лотках, рыба, три противня пирогов, курица в духовке в два захода, потому что вся сразу просто не помещалась.
Продукты я потом пересчитала по чекам. Вышло три тысячи семьсот шестьдесят гривен. Галина Павловна перевела мне тысячу двести и написала: «Остальное потом, ты же не чужая».
Зачем я вообще согласилась? Этот вопрос Ирина задала мне ещё в мае, сразу, как только узнала. И я тогда честно ответила: ради Артёма. Ему сорок лет, мать у него одна, и последние полгода он ходил по квартире с таким лицом, будто умерла не наша связь с его семьёй, а я.
— Ты понимаешь, чем это закончится? — спросила Ирина по телефону.
— Понимаю.
— И всё равно готовишь?
— Всё равно.
К вечеру седьмого числа спина у меня уже почти не разгибалась. Посуду я перемывала в четыре захода — раковина у нас маленькая, всё сразу туда не влезало. В какой-то момент я поймала себя на том, что просто стою на кухне, держусь обеими руками за край стола и не двигаюсь. Не режу, не мою, не мешаю. Просто стою, потому что иначе упаду.
Телефон был установлен на подставке возле микроволновки и снимал. Как обычно. Ирина попросила показать, как я сворачиваю рулет из лаваша, и я включила запись ещё вечером седьмого, а потом забыла выключить. Он снимал кусками, пока не садилась батарея; потом я ставила его на зарядку и снова нажимала запись. За два дня у меня набралось примерно четыре часа этой кухонной хроники: мои руки, разделочная доска, кастрюли, спина, радио на фоне.
Восьмого июня, около часа дня, мы с Артёмом привезли всё к Галине Павловне. На заднем сиденье лежали восемь пакетов и два больших тазика. Я расставила блюда на её кухне и пошла помогать двигать столы.
Гости начали подходить к четырём.
В половине пятого я вернулась на кухню за половником.
Галина Павловна стояла ко мне спиной у стола и перекладывала мой салат из моей миски в свою праздничную посуду.