Уставшие, но довольные и сытые, все наконец разбрелись по выделенным углам, а Валерия задержалась на веранде вместе с Кириллом. Ночь была тихая, пахло остывающей землёй, дымком и мокрой травой.
— Слушай, Валерия, — Кирилл осторожно обнял её за плечи. — Похоже, ты всё-таки была права. Мы как-то привыкли, что всё появляется само: еда, чистота, порядок, угли, шампуры…
— Само, Кирилл, только сорняки вдоль забора растут, — спокойно ответила она. — А домашний уют обычно держится на чьих-то руках. Просто эти руки слишком долго молчали.
Она подняла взгляд к тёмному небу, где уже проступали первые звёзды. Завтра должно было начаться новое утро, и Валерия впервые за эти дни была уверена: ни уголь, ни шампуры ей разыскивать не придётся.
Но перемирие, как выяснилось, оказалось хрупким. Уже утром десятого мая, когда все начали суетливо собирать сумки и пакеты перед отъездом, Валерия обнаружила пропажу. Из комнаты исчезла её любимая сумка-холодильник — та самая, где она держала личный «резервный фонд» из вкусностей, тщательно спрятанный от голодных родственников.
Почти сразу из гаража донёсся странный металлический скрежет. Потом — приглушённое сопение Станислава и звук, очень похожий на попытку вскрыть что-то топором.
Валерия застыла у порога. Внутри у неё медленно поднималось чувство, гораздо крепче утреннего кофе. Если эта родня решила закончить отдых маленькой диверсией, то противника они выбрали крайне неудачно. По дороге к гаражу она молча подхватила тяжёлую чугунную сковороду, которую кто-то бросил на лавке после вчерашней готовки.
— Станислав, — произнесла она от двери таким тоном, что даже воробьи за сараем притихли, — если ты сейчас же не уберёшь топор, следующей вещью, которую здесь вскроют, станет твоя вера в спокойное будущее.
Станислав дёрнулся, инструмент с грохотом упал на пол. Он тут же попытался загородить широкой спиной ту самую сумку-холодильник. Вид у него был такой виноватый, будто кота застали по локти в кастрюле с холодцом.
— Валерия, да я же… это… замочек заклинило, — забормотал он, размазывая пот по лбу. — Мы с Кристиной подумали: вдруг там продукты портятся. Жалко ведь, добро пропадёт.
— Единственное добро, которое сейчас под угрозой, — это остатки моего терпения, — Валерия сделала шаг ближе. — Отойди от сумки. И, Кристина, можешь выходить из-за верстака. Твой свежий маникюр видно даже через стену.
Кристина появилась с таким видом, будто её несправедливо лишили наследства. В свои восемнадцать она искренне считала, что любой замок существует исключительно для того, чтобы проверить силу её обаяния.
— Мам, ну мы же есть хотели! — возмутилась она. — В холодильнике одна горчица и вчерашний салат, который папа так посолил, что его теперь можно в Чёрное море высыпать — уровень соли повысится.
Валерия без лишних слов забрала сумку. Внутри лежали две баночки дорогого паштета, кусок сыра с плесенью, который Татьяна упорно называла «испорченной молочкой», и бутылка хорошей минералки. Это был её маленький островок цивилизации посреди дикого семейного быта.
— Это мой завтрак, — отчеканила она, прижимая сумку к себе. — Личный. Заслуженный. Выстраданный годами службы этому дому. Станислав, на улицу. Поможешь Кириллу собрать мусор по участку. Раз энергии хватает на взломы, значит, и на уборку хватит.
К полудню дача выглядела так, будто по ней прошёл небольшой ураган с элементами народного гулянья. Татьяна пыталась втиснуть в багажник старенького внедорожника пакеты с рассадой, которые Валерия выдала ей в качестве «гуманитарной поддержки».
— Валерия, — протянула Татьяна, вытирая ладони о джинсы и оставляя на ткани живописные следы земли, — а может, ты нам ещё тушёнки из погреба дашь? Станислав говорит, она у тебя какая-то особенная, по старому рецепту. Нам бы в городе на неделю хватило.
— Татьяна, тушёнка — это стратегический запас на случай конца света или твоего следующего приезда, — сухо ответила Валерия. — Забирай кабачки и благодари судьбу. Кабачок — продукт универсальный. Из него можно приготовить всё: от оладий до философского смирения.
Тем временем Кирилл сражался с мангалом. Он сопел, ругался на заевшие ножки и явно надеялся, что жена подойдёт и одним движением спасёт ситуацию. Но Валерия была непоколебима. Она сидела на садовых качелях и с королевским спокойствием доедала свой паштет, аккуратно намазывая его на хрустящий хлебец.
— Пап, а почему нам нельзя задержаться ещё на денёк? — Марина вышла на крыльцо в кроссовках, которые уже давно перестали быть белыми. — Тут воздух такой… прямо для сторис.
— Потому что воздух у вас для сторис, а работать всем приходится по-настоящему, — проворчал Кирилл, пытаясь сложить мангал. — Мать, вон, ушла в жёсткую оппозицию. Скоро за вход на кухню оплату введёт.
— Между прочим, мысль здравая, — тут же откликнулась Валерия. — К июньским праздникам повешу прайс. Включить чайник — двадцать гривен. Ответить на вопрос «где мои носки» — сорок гривен и отдельная компенсация за моральный ущерб.
На участке стало заметно тише. Родственники, кажется, начали смутно осознавать, что Валерия — это не бытовой прибор по производству уюта, еды и чистых полотенец. Она была живым человеком. Причём человеком с характером, который слишком долго спал, а теперь проснулся и явно не собирался снова ложиться.
Станислав, окончательно поняв, что паштет ему не достанется ни при каких обстоятельствах, решил зайти с другой стороны.
— Валерия, — начал он многозначительно, — а за бензин мы как рассчитываться будем? Я ведь тоже не на одном энтузиазме крутил руль.