— Надо было, — признала я после короткой паузы. — И в этом я действительно виновата. Но само решение я бы всё равно оставила за собой.
Валентина Сергеевна, конечно, не смогла промолчать.
— Вот именно! У тебя всегда всё решено заранее! А Дмитрий, выходит, нужен только тогда, когда калитку перекосило или крыша потекла!
Я перевела взгляд на мужа.
— Дмитрий, ты правда думаешь, что я всё это время просто пользовалась тобой? Мы ведь вместе ездили на дачу, вместе её приводили в порядок. Я покупала доски, краску, рассаду, ты ремонтировал, мастерил, возился с проводкой. Мы оба там жили, отдыхали, вкладывались.
Он помрачнел ещё сильнее.
— Дело не сводится к тому, кто сколько потратил. Я годами туда силы вкладывал, а теперь вдруг узнаю, что у участка уже другая хозяйка.
— Именно, хозяйка, — тут же подхватила свекровь. — А завтра Полина выйдет замуж, и её муж всё приберёт к рукам!
Я попыталась объяснить, что подаренное имущество не становится автоматически общим для супругов. Но Валентина Сергеевна уже не собиралась ничего слушать.
— Всё равно это неправильно! Дмитрий — мужчина в семье, а его даже не удосужились спросить!
И тут муж, к моему удивлению, поднял ладонь, останавливая мать.
— Мам, хватит. Я хочу сам поговорить с Ольгой.
Валентина Сергеевна обиженно поджала губы. Несколько минут она молчала, а потом заявила, что у неё, кажется, поднялось давление, хотя голос у неё был такой бодрый, что им можно было командовать ремонтной бригадой.
Дмитрий вызвал ей такси и вышел проводить до подъезда.
Я осталась одна на кухне. Картошка уже остыла, салат потерял вид, а у меня внутри неприятно заныло: впервые за много лет мне показалось, что мы с мужем сидим не рядом, а по разные стороны баррикады.
Когда Дмитрий вернулся, я молча налила ему горячего чаю. Он сел напротив, обхватил чашку ладонями и долго смотрел в стол.
— Ты хоть понимаешь, почему мне больно? — наконец спросил он.
Я кивнула.
— Понимаю. И за то, что не сказала тебе заранее, я прошу прощения.
Он поднял на меня удивлённые глаза. Похоже, ждал, что я снова начну защищаться и доказывать, что имею право поступать как хочу.
— Я ведь не против Полины, — произнёс он уже тише. — Она наша дочь. Просто почему нельзя было сесть и обсудить это втроём? Или хотя бы вдвоём?
Я честно сказала, что испугалась давления со стороны его матери. В последние месяцы любой разговор о даче заканчивался одним и тем же: Валентина Сергеевна требовала, чтобы я переписала дом на Дмитрия. Мне хотелось сначала спокойно договориться с Полиной, без криков и чужих указаний.
— Но ты не твоя мама, — добавила я. — И я не должна была воспринимать вас одинаково.
Дмитрий задумался. Потом спросил, что теперь вообще будет с участком. Сможем ли мы по-прежнему приезжать туда, ремонтировать дом, что-то менять, сажать, переставлять?
Я объяснила, что право пользоваться дачей у меня остаётся. И Полина вовсе не собирается закрывать перед нами калитку. Ей важно сохранить всё как семейное место, а не превратить участок в музей или повод для выяснения отношений. Но да, серьёзные решения теперь придётся обсуждать с ней — как с владелицей.
Дмитрий криво усмехнулся.
— То есть, если я захочу поставить новый сарай, мне надо будет просить разрешения у собственной дочери?
— А раньше ты у меня спрашивал? — спокойно поинтересовалась я.
Он задумчиво потер подбородок, а потом всё-таки улыбнулся.
— Не всегда.
— Вот именно. Поэтому за домом у нас стоит нечто, что ты гордо называешь мастерской. Хотя туда едва влезают две лопаты, старый пылесос без шланга и твоя бесценная коллекция дверных ручек.
Дмитрий не выдержал и рассмеялся.
Эти ручки он действительно собирал годами. Каждый раз уверял, что они обязательно пригодятся, но пока ни одна из них так и не дождалась своего великого часа.
Мы проговорили почти час. Дмитрий признался, что больше всего его задело не само дарение, а ощущение, будто его мнение больше ничего не значит. Я сказала, что не хотела его унизить или отодвинуть в сторону, но и подарить ему отцовский дом только потому, что этого требует Валентина Сергеевна, я не могла.
К концу разговора мы не пришли к полному согласию. Зато перестали мериться обидами и выяснять, кто кому обязан. Впервые за вечер мы заговорили о том, что на самом деле нас задело.
На следующий день Дмитрий сам позвонил Полине.
Я рядом не стояла и в разговор не вмешивалась. Уже потом дочь рассказала, что отец спросил, правда ли она теперь хозяйка дачи и не планирует ли сразу всё переделывать.
— Пап, я там выросла, — сказала она ему. — Зачем мне всё менять? Я только хочу покрасить скамейку под яблоней и посадить сирень у забора.
Дмитрий предложил помочь.
Через неделю они вдвоём поехали на участок. Муж взял инструменты, Полина купила краску и несколько саженцев.
Вечером мне пришла фотография. Дмитрий стоял возле старой скамейки с кистью в руке, а Полина держала открытую банку краски. Оба улыбались так, будто никакого семейного скандала и не было.
Под снимком дочь написала: «Папа согласился пока не строить новый сарай. Сначала разберём старый».
Я рассмеялась. Кажется, у Дмитрия наконец появился достойный соперник в борьбе за каждый свободный угол, куда можно сложить ненужные вещи «на всякий случай».
С Валентиной Сергеевной всё оказалось куда сложнее.
Почти три недели она со мной не разговаривала. Зато Дмитрию регулярно жаловалась, что я лишила его имущества, а теперь он будет вынужден спрашивать разрешения даже на то, чтобы скосить траву возле забора.
Однажды муж не выдержал.
— Мам, Полина — моя дочь. Почему ты говоришь так, будто Ольга отдала дачу каким-то чужим людям?
Свекровь заявила, что он слишком мягкий и позволяет мной командовать.
Дмитрий ответил спокойно: да, ему неприятно, что я не обсудила с ним всё заранее, но он не считает, что я обязана была передать ему своё наследство только потому, что так захотела мать.
После этого Валентина Сергеевна обиделась уже и на сына.
В мае мы выбрались на дачу всей семьёй.
Полина приехала с Антоном. Молодые собирались пожарить мясо на мангале, а мы с Дмитрием решили привести участок в порядок после зимы.
Я возилась у цветника, Дмитрий чинил перекосившуюся калитку. Полина собирала сухие ветки под деревьями, а Антон хлопотал возле мангала, который никак не хотел разгораться.