Надежда, как оказалось, стояла в своих сенях и не пропустила ни одного слова.
В ту ночь Марина так и не сомкнула глаз. Под утро она выдвинула ящик комода, достала старую фотографию Сергея, долго держала её в руках, потом молча вернула на место. Одиннадцать лет она прожила вдовой, привыкла к тишине и уже почти убедила себя, что иной доли ей не положено. Но сон всё равно не шёл. Марина поднялась, щёлкнула выключателем и подошла к небольшому зеркалу над умывальником. Седые пряди у виска она обычно прятала под платком, а теперь развязала его и долго вглядывалась в своё отражение, пока от ночной прохлады не начали мёрзнуть плечи.
Утром возле сельского магазина Надежда уже делилась новостью. Говорила она нарочно громко, так, чтобы и продавщица за прилавком слышала, и женщины в очереди за хлебом.
— Сорок пять — снова невеста, — протянула она с усмешкой. — Вот и наша Марина себя ягодкой вообразила. Молодого парня вокруг пальца обвела, а он ей почти в сыновья годится. Срамота, да и только, людей смешить.
Очередь загоготала. Только тётка Галина, которой Марина ежедневно заносила газету, ничего не сказала — лишь покачала головой и отвернулась.
С той поры почту у Марины стали принимать иначе. Кто-то старательно не смотрел ей в лицо, кто-то шептался за спиной и прыснул смехом, стоило ей отойти. А в Заречье старуха Тамара, получавшая письма от сына с дальних заработков под Кропивницким, взяла конверт двумя пальцами, подняла к свету и подозрительно прищурилась.
— Не вскрывала? — спросила она. — А то люди болтают, будто ты теперь чужую писанину читаешь. Скучно, видно, одной-то, без мужика.
Всю дорогу назад Марина ломала голову, откуда у старухи такие мерзкие слова. Сама Тамара до подобного вряд ли додумалась бы.
Через несколько дней к Марине пришла Лидия Рябова. Не шумела, не укоряла. Просто села за стол, положила на клеёнку свои тяжёлые, натруженные руки и долго глядела куда-то в окно.
— Отпусти ты его, Марина, — произнесла она негромко. — Ему семья нужна, дети. А твои годы… сама всё понимаешь.
Марина не нашла, что ответить. Лидия ещё немного посидела, устало вздохнула и вышла. Стакан чая, который хозяйка поставила перед ней, так и остался нетронутым.
В субботу последним автобусом приехала Юлия. Сумку швырнула у самого порога, пальто даже не сняла.
— Мама, это правда? — прямо спросила она. — Мне тётя Надежда на фабрику письмо прислала.
— Правда только то, что он сватался, — тихо ответила Марина, опускаясь на лавку. — Всё остальное там — сплошная ложь.
— В общежитии надо мной смеются! — вспыхнула Юлия. — Дмитрий спрашивает, что у меня за мать такая. У нас свадьба в октябре, ты помнишь? Выбирай, мама: или он, или я.
Ночевать дочь ушла через забор, к тётке. А ранним утром села на первый автобус и уехала, даже не попрощавшись.
В понедельник Марину вызвали в Черкассы, в районный узел связи. Начальник, Виктор Павлович Гаврилов, когда-то и сам начинал простым почтальоном. Он снял очки, долго протирал стёкла носовым платком и только потом заговорил:
— На тебя, Марина, жалоба поступила. Без подписи. Пишут, будто ты по ночам молодого шофёра принимаешь, да ещё чужие письма читаешь и потом по селу пересказываешь.
— Это неправда, Виктор Павлович.
— Я знаю, что неправда. За одиннадцать лет на тебя ни единой жалобы не было. Да вот беда — такая бумага всё равно легла мне на стол.