— А раз легла, я обязан реагировать, — продолжил Виктор Павлович, снова надевая очки. — Письмо есть письмо, Марина. На него положен ответ. Тайна переписки, сама знаешь, не пустой звук. Если ещё одна такая жалоба появится, мне придётся отстранить тебя от работы.
От автобусной остановки Марина возвращалась домой пешком и шла так медленно, будто дорога стала вдвое длиннее. В сенях, на старой лавке, лежал капустный пирог — Юлин любимый. Марина ещё утром завернула его в чистое полотенце, но Юлия так и не взяла гостинец.
К вечеру появился Антон. Марина вышла к калитке сама и дальше двора его не пустила.
— Не приходи больше, Антон, — сказала она, стараясь не смотреть ему в глаза. — Мне Юлю замуж устраивать надо. И службу терять я не могу.
Он постоял молча, словно ждал, что она передумает. Потом опустил голову и ушёл. После этого среди бела дня на её улице он больше не появлялся.
А спустя три дня у почтовой сумки лопнул ремень — старый, истёршийся почти до ниток. Вечером Марина поставила сумку на крыльце, а утром увидела: к ней пришит новый ремень из плотной кожи, широкий, крепкий, с двумя ровными строчками, как на конской упряжи. Кто приходил ночью, она догадалась сразу. Весь день Марина разносила почту и то и дело прижимала ладонью ремень к плечу, будто касалась не кожи, а чьей-то заботливой руки.
Надежда той осенью свои письма уже не бросала в ящик возле сельпо. Она возила их в Черкассы, на базар, чтобы никто лишнего не заметил. Но под конец сентября зарядили такие дожди, что дорогу развезло, и автобус три дня не выходил на линию. В четверг Марина вынимала почту из ящика у сельпо и вдруг замерла. Между обычными конвертами лежал один, крупно подписанный: «Черкассы, районный узел связи, начальнику Гаврилову». Заглавная буква «Г» в фамилии была выведена с витком, похожим на маленькую улитку.
Марина долго стояла возле ящика, держа конверт в руке. Вскрыть его она не могла — не имела права. Потерять по дороге, конечно, тоже могла бы: кто бы доказал? Но за одиннадцать лет службы у неё не пропало ни единого письма.
На следующий день она сама отвезла конверт в Черкассы и положила Виктору Павловичу на стол — целый, нераспечатанный.
— Это вам, — сказала Марина. — Думаю, опять на меня. Почерк я узнала: три года такие письма в армию носила. Пишет моя золовка, Надежда Гусева. Только вы её, пожалуйста, не трогайте. Она после войны одна осталась. Мне бы только место своё сохранить — больше ничего не прошу.
Виктор Павлович надорвал край конверта, пробежал глазами листок, затем вынул из ящика первое письмо. Разложил оба рядом. И там, и там начало было одинаковое: «Гаврилову». И обе заглавные «Г» закручивались одной и той же рукой.
— Ступай работай, Марина, — сказал он наконец и спрятал оба листа в стол. — А с твоей Надеждой уже без тебя разберутся.
Надеждин сын Артём с лета трудился у Виктора Павловича на узле монтёром, а жил пока вместе с матерью в Ключах. В тот же день начальник вызвал его в кабинет и, ничего не объясняя, положил перед ним оба письма. Артём только взглянул — и сразу побледнел: почерк был материнский.
В субботу вечером он сам пришёл к Марине. Стоял на пороге, теребил в руках кепку и никак не решался заговорить.
— Тётя Марина, простите вы нас, — выдавил он наконец. — Это всё мать. И на фабрику Юле писала, и сюда, начальнику. Я ей сказал: если ещё хоть одно письмо отправит, Виктор Павлович отдаст бумаги в полицию за клевету.
Марина молча смотрела на него, не понимая, как в родном человеке могло накопиться столько злобы.