Андрей Кожин простоял у входа в роддом райцентра почти четыре часа. С неба сыпал дождь вперемешку с мокрым снегом — такая промозглая сентябрьская погода в северных краях случалась едва ли не чаще ясных дней. Он укрылся под козырьком и не двигался с места. Только широкие, натруженные руки, в ссадинах и следах от молотка, то комкали шапку, то отпускали её. Наконец появилась акушерка и, не тратя лишних слов, сообщила:
— Дочка.
Андрей лишь коротко кивнул. Ни вопроса, ни улыбки. Развернулся и пошёл к остановке. К жене не поднялся. На младенца даже не взглянул. Добравшись до деревни, он зашёл в баню, вместе с соседом выпил стакан самогона, после чего молча улёгся спать. А глубокой ночью, когда изба затихла, вышел на крыльцо и долго смотрел в тёмное небо, будто среди звёзд пытался отыскать ответ, почему жизнь распорядилась не так, как ему хотелось.
Девочку назвали Марией. Андрей спорить не стал, но и участия в этом не проявил. Если жена просила принести воды или подать пелёнку, он выполнял просьбу без слов, с таким видом, словно каждая мелочь напоминала ему о несбывшемся ожидании. Будто вода, пелёнки и детский плач были вовсе не тем, к чему он готовился.
Мария росла спокойным, незаметным ребёнком. Волосы у неё были светло-русые, глаза серые, сама — крепенькая, выносливая. Она рано начала помогать по хозяйству: уже в шесть лет таскала из колодца вёдра, складывала поленья, стоя на табуретке, месила тесто. Андрей наблюдал за ней без насмешки, но и ласки в его взгляде не появлялось.
Однажды, когда Мария впервые сама заменила перегоревшую лампочку, он буркнул:
— Родилась бы парнем — цены бы тебе не было. Руки вроде правильные, да только голова девичья.
— И что в этом плохого? — не выдержала жена.
— Ничего, — отозвался он. — Только селу мужские руки нужнее. Девчонки вырастают и уходят. Становятся чужими.
Мария всё это слышала. Ей было всего шесть. Она стояла на табурете с лампочкой в ладони и тогда впервые ясно поняла: отец ждал не её. Он хотел другого ребёнка — того, кем она никогда не смогла бы стать.
Когда Марии исполнилось десять, в семье появился Егор. Андрей словно помолодел. Он ходил по деревне с пакетом карамелек, угощал соседей, громко смеялся, рассказывал всем подряд радостную новость. Глаза у него сияли — живо, открыто, победно. Мальчика он носил на руках, показывал людям почти с гордостью охотника, принёсшего добычу. Мария стояла в стороне и смотрела. За брата она радовалась искренне: малыш и правда был славный. Но внутри всё равно щемило. Это была не зависть, а тихая боль от понимания, что её появлению никто никогда так не радовался.
— Теперь, Мария, помогать станешь больше, — сказал отец. — Парню расти надо, матери одной тяжело.
И она помогала. Со школьных лет на ней лежали стирка, уборка, готовка, мелкие заботы по дому. Училась она хорошо — на четвёрки и пятёрки, но Андрей будто не замечал ни тетрадей, ни похвальных слов учителей. Зато первый Егоров лепет, его первый шаг, первый велосипед запоминались, пересказывались и обсуждались по всей деревне.
А спустя три года родился Илья, и Андрей окончательно расправил плечи. Теперь у него было два сына. Две будущие опоры. Он принялся строить баню — «для мужиков», купил старенький мотоцикл «Днепр» — «буду пацанов учить», в сарае складывал детали и железки — «сыновьям пригодится». Мария вновь оказалась где-то за невидимой границей. Она таскала воду для стройки, перетаскивала тяжёлые доски, но в новую «мужскую» баню, разумеется, входить права не имела.
— Ты девчонка, — напоминал отец. — Твоё место у печи да возле кастрюль. А тут дело мужское.
— А учиться мне можно? — однажды спросила она.
— Учись, если хочется. Только толку? Выйдешь замуж — всё равно у плиты станешь.
Мария окончила школу с серебряной медалью и подала документы в педагогический институт в Киев, столицу Украины.