В палату Мария вошла почти бегом, но у самой двери остановилась. Отец лежал на больничной койке в чужой, выстиранной до серости одежде — осунувшийся, поблекший, будто за один день стал меньше ростом и слабее вдвое. Она крепко стиснула губы, чтобы не разрыдаться при нём. Андрей смотрел на неё тяжело. В этом взгляде не было ни облегчения, ни благодарности. Только злость, бессилие и какая-то детская потерянность.
Мария поставила сумку у стены и осталась рядом. На работе взяла отпуск за свой счёт. Училась кормить его с ложки, поворачивать на бок, менять бельё, подавать судно, понимать его мычание и жесты. Медсёстры и врачи не раз удивлённо спрашивали:
— У него ведь сыновья есть? Почему их не видно?
— Работают, — коротко отвечала Мария. — Не могут вырваться.
Егор появился только спустя неделю. Постоял возле кровати, всё время отвлекаясь на звонки, потом бросил быстрый взгляд на отца и повернулся к сестре:
— Мария, ты уж тут сама как-нибудь. Мне через два дня на смену. И ипотека душит.
Он уехал так же быстро, как приехал. Илья позвонил из столицы и даже не стал обещать, что выберется:
— Мария, я никак. У меня проект летит, если сейчас брошу. Ты справишься, ты же у нас сильная.
И она справлялась. Сначала два месяца больницы, потом выписка домой. В рекомендациях было написано сухо и ясно: постоянный уход, наблюдение, восстановительные занятия. Братья устроили семейный совет по телефону и обсуждали главный вопрос — куда деть отца.
— Может, оформить его в пансионат? — предложил Егор. — Там присмотр, специалисты.
— Разумно, — сразу согласился Илья. — Деньги сложим, документы сделаем.
Мария слушала их молча, сжимая телефон так, что побелели пальцы. Потом тихо спросила:
— Вы куда его собираетесь отправить? Он же вас любит.
— Мария, — устало выдохнул Илья. — Мы тоже его любим. Но у нас семьи, работа, обязательства. Мы не можем всё бросить. А ты одна. Тебе проще.
И тут она впервые за всю свою жизнь сорвалась на крик:
— Проще? Ты хоть один раз спросил, каково мне? Ты хоть раз приехал, когда он лежал и не мог слова сказать?
На том конце повисла тишина. А потом в трубке раздались короткие гудки.
Мария забрала отца к себе.
Домик у неё был маленький, зато чистый и тёплый: всего две комнаты, старый сад за окнами, крыльцо, которое она каждую весну красила сама. Мария работала в школе, учила малышей. До уроков успевала умыть отца, накормить, переодеть и перестелить постель. В обед неслась домой, чтобы снова дать ему еду и лекарства. Вечерами были ванная, гимнастика, растирания, массаж. На последние сбережения она купила простой тренажёр для руки, хотя сама потом до зарплаты считала каждую гривну.
Андрей почти всё время лежал, уставившись в потолок. Речь возвращалась мучительно медленно. Первое слово, которое он сумел произнести ясно, было:
— Пить.
Мария тут же принесла воду. Позже появились другие короткие просьбы: «есть», «спать». А однажды, когда она осторожно переворачивала его на бок и меняла простыню, он хрипло выдавил:
— А Егор где?
— В городе, папа. Работает.
— А Илья?
— Тоже занят. В командировке.
Отец надолго замолчал. Потом посмотрел на неё так, будто впервые увидел по-настоящему, и спросил:
— А ты чего… почему ты?
Мария разгладила складки на простыне и присела на край кровати.
— Потому что я твоя дочь, папа.
— А сыновья…
— Сыновья у тебя есть, — она помедлила, подбирая слова так, чтобы не ударить лишнего. — Только настоящей опорой они не стали. А я стала.
Андрей прикрыл глаза. По его щеке медленно скатилась слеза. Мария никогда прежде не видела, чтобы отец плакал.
Восстановление тянулось долго. Через шесть месяцев Андрей уже мог сидеть без поддержки. Через год — поднимался и делал несколько шагов с палкой. Мария выводила его во двор, читала ему вслух, терпеливо слушала его стариковские воспоминания — о молодости, о работе в селе, о лесе, о людях, которых давно не было рядом. И постепенно она поняла: когда-то отец был совсем другим. Внутри него всё это время пряталась мягкость, просто он не умел ни показать её, ни назвать.
Как-то августовским вечером они сидели на крыльце. В воздухе стоял запах сухой травы и близкой реки. Андрей долго молчал, глядя перед собой, а потом вдруг негромко сказал:
— Мария. Дураком я был.
Мария на миг решила, что ослышалась.