— Что ты сказал? — переспросила она, не сразу найдя голос.
— Дураком был, — уже твёрже произнёс он. — Всю жизнь носился с сыновьями, будто свет на них клином сошёлся. Всё думал: мужики, опора, продолжение. А они… — Андрей слабо повёл здоровой рукой куда-то в сторону. — Вот тебе и опора. За год один раз позвонили, и то будто одолжение сделали. А ты рядом. Каждый день рядом. Терпишь меня, ухаживаешь. Свою жизнь на меня положила. Даже замуж не вышла.
— Пап, не говори так, — тихо ответила Мария. — Это не из-за тебя.
— Из-за меня, — упрямо перебил он. — Я же знаю. Я тебя всю жизнь будто укорял тем, что ты не сын. Словом ранил, сам не замечал. Всё «девчонка» да «девчонка», будто ты чужая мне. А ты… — он запнулся, и голос у него дрогнул. — Ты сильнее любого мужика оказалась. Не по документам, конечно. А вот здесь, внутри.
Мария осторожно накрыла ладонью его руку — сухую, тёплую, старческую, с выступившими косточками и узловатыми пальцами.
— Папа, я не мужик, — мягко сказала она. — Я твоя дочь. Не замена сыну, не чья-то тень. Просто я.
Андрей молча смотрел в сторону реки. Долго, будто собирался с силами. Потом едва слышно спросил:
— Простишь меня?
Мария чуть улыбнулась, хотя в груди у неё сжалось.
— А за что прощать? Ты дал мне жизнь. А то, что долго не мог меня понять… Значит, теперь понял.
— Не так это просто, — покачал он головой. — Мне теперь до конца помнить. Как ты на табуретку лезла лампочку менять, а я ворчал. Как помогала, а я принимал это будто должное. Ты никогда не обижалась вслух. Всё равно приходила.
— Потому что ты мой отец.
Он долго не отвечал. А потом впервые за всю свою долгую жизнь сказал то, чего Мария от него уже и не ждала:
— Спасибо тебе, дочь.
Егор и Илья приехали спустя какое-то время вдвоём. Посидели за столом, выпили чаю, покосились на отца, который уже передвигался с палкой и ел без посторонней помощи. В их взглядах мелькнуло облегчение: раз старик оклемался, значит, совесть можно снова усыпить.
— Ну, батя, — бодро сказал Егор, хлопнув Андрея по плечу. — Ты у нас ещё крепкий, ничего тебя не берёт.
— Крепкий, — сухо повторил Андрей. Потом посмотрел на сыновей и добавил: — Вы бы Марии спасибо сказали. Если бы не она, не сидел бы я сейчас с вами.
Братья смутились, переглянулись.
— Мария, — неловко начал Илья, — ты это… правда молодец. Спасибо тебе.
— Не за что, — спокойно ответила она. — Он мой отец.
Когда сыновья уехали, Андрей долго стоял у окна и смотрел им вслед. Потом повернулся к Марии.
— Знаешь, что я понял?
— Что?
— Я всю жизнь искал мужскую силу не там. Думал, мужик — это кто на тракторе, кто кулаком по столу, кто фамилию дальше понесёт. А настоящий человек — тот, кто не бросает. Кто остаётся рядом, когда тяжело. — Он помолчал и тихо добавил: — Это ты.
Мария подошла и обняла его за плечи. Андрей уткнулся виском в её руку, как уставший ребёнок.
— Стыдно мне, — прошептал он.
— Не надо, пап.
— Надо. Я перед людьми сыновьями хвастался. Всё говорил: вот мои парни, вот моя гордость. А им я только обуза. Помеха. А ты была рядом всю жизнь, а я будто слепой ходил.
— Теперь ты меня видишь, — сказала Мария.
— Вижу, — ответил Андрей.
И заплакал — без звука, по-стариковски, не пряча слёз.
Прошёл ещё год. Андрей ушёл тихо, во сне, на семьдесят восьмом году жизни. Мария была рядом и держала его за руку до самого конца.
На поминках Егор и Илья сидели хмурые, с опущенными глазами. Кто-то из соседей, уже после рюмки, негромко обронил:
— Вот дочка так дочка. Всю жизнь возле отца. А сыновья — гости. Может, и хорошие, да уж больно редкие.
Братья услышали, но сделали вид, что заняты другим.
Мария вышла на крыльцо. Постояла в тишине, глядя на реку — ту самую, возле которой они с отцом сидели тем августовским вечером. В ладони у неё лежала старая лампочка, такая же, как много лет назад, когда она, маленькая, забиралась на табуретку.
— Вот и всё, пап, — сказала она в темноту. — Ты мечтал о сыне. А у тебя была я. И знаешь… я ни о чём не жалею.
А над рекой, за тёмной полосой леса, вспыхнула первая звезда. Будто Андрей всё-таки услышал.