Я медленно опустилась на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и взяла его за ладони.
— Я люблю тебя очень-очень сильно, слышишь? И ты можешь приходить ко мне всегда. Просто теперь мама и папа сами будут договариваться, кто тебя забирает и когда.
Матвей нахмурился, будто обдумывал не столько мои слова, сколько их последствия. Потом тихо спросил:
— А шоколадку мы теперь совсем не будем есть?
Я едва удержалась от улыбки.
— Будем. Но только тогда, когда мама с папой разрешат.
Дарья промолчала. Ни возразила, ни согласилась — просто отвернулась, словно разговор закончился сам собой. А уже вечером на телефон пришло сообщение от Игоря: «Завтра заеду. Надо поговорить».
Он пришёл утром. И впервые за всё это время не стал с порога доказывать, что виновата во всём исключительно я.
— Давайте уже закроем эту тему, — сказал он, снимая куртку.
— Какую именно?
— Ну… всю эту историю из-за шоколадки.
Я посмотрела на него спокойно.
— Шоколадку я отпустила ещё в тот же день.
Игорь заметно расслабился.
— Тогда хорошо. Значит, с понедельника сможете снова забирать Матвея, как раньше?
Я выдержала паузу.
— Нет.
Он даже не сразу понял, что услышал.
— В смысле — нет?
— В прямом. Шоколадку я забыла. А вот твою фразу о том, что мне нельзя доверить ребёнка, — нет.
Игорь поморщился.
— Я тогда был на нервах.
— И на этих нервах запретил мне видеться с внуком.
— Ну, перегнул, согласен.
— Это ты сейчас извиняешься?
Он отвёл глаза в сторону.
— Если вам так важно услышать именно слово «извините», то… извините.
— Мне не нужно слово для галочки, Игорь. Мне нужно, чтобы ты понял: встречами с Матвеем меня больше никто не наказывает. Ни ты, ни Дарья.
Он помолчал. Впервые не стал спорить, не стал искать оправдания, не стал переводить разговор на мою «обидчивость».
— Ладно, — наконец сказал он. — Я был неправ.
Но одной этой фразы уже оказалось недостаточно, чтобы всё вернулось на прежние рельсы.
Теперь Матвей приходит ко мне несколько раз в неделю. Бывает, я забираю его из садика. Иногда он остаётся у меня с ночёвкой, и мы читаем перед сном книжки, спорим, какую кашу варить утром, и прячем машинки под подушку. Но прежнего обязательного расписания больше нет.
Игорь с Дарьей нашли няню на несколько дней в неделю. Бассейн, кружки и занятия теперь оплачивают сами. А я покупаю внуку подарки не потому, что «надо», а потому что мне хочется порадовать именно его.
Как-то Дарья всё же не выдержала и спросила:
— Мам, зачем тебе всё это упрямство? Ты ведь сама радовалась, когда каждый день была с Матвеем.
— Радовалась, — честно ответила я.
— Тогда почему нельзя сделать всё как раньше?
Я посмотрела на дочь и вдруг поняла: этот вопрос давно сидел и во мне самой. Я тоже скучала по тем дням, когда без десяти пять подходила к садику, а Матвей вылетал из дверей, раскидывал руки и кричал на весь двор: «Бабушка!»
— Потому что теперь я знаю, сколько стоило это ваше «как раньше», — сказала я.
Дарья ничего не ответила.
Иногда мне и правда хочется махнуть рукой на обиду, забыть про гордость и снова забрать на себя все будни Матвея. Он растёт слишком быстро. Никакие принципы не вернут мне вечера, которые я могла бы провести рядом с ним.
Но потом я вспоминаю ту шоколадку в мусорном ведре, слова Игоря о том, что мне нельзя доверять ребёнка, и Дарьино: «Ты всё равно не работаешь». И каждый раз понимаю: моя помощь закончилась не в тот момент, когда я сказала «нет». Она закончилась раньше — когда самые близкие решили, что моё время им уже принадлежит.
Мы не стали чужими. Окончательно не разругались. Но той семьи, где я молча подхватывала всё, что не успевали родители, больше нет.
Наверное, именно это и стало самой высокой ценой маленького кусочка шоколада.