Полине тогда исполнилось двенадцать.
И именно с этого момента началось то, о чём Анна потом не могла вспоминать без внутреннего зажима.
Девочка отчима не приняла. Но это было не обычное детское: «не смей занимать место рядом с моей мамой». В её сопротивлении чувствовалось что-то более жёсткое, почти взрослое, ледяное. Полина не устраивала истерик, не хлопала кулаками по столу. Она выбирала другое оружие — показательное равнодушие. Вздыхала протяжно, театрально, так, чтобы каждый в квартире услышал. За ужином появлялась всё реже: молча брала тарелку и уходила в свою комнату. А щелчок закрывающейся двери каждый раз отзывался у Анны так, будто на её собственное сердце навешивали отдельный замок.
Андрей на это никак не реагировал. Совсем. Ни резкого слова, ни замечания, ни попытки поставить девочку на место. При Полине он будто уменьшался, становился незаметным, тихим, почти предметом интерьера. И именно это тревожило Анну сильнее всего. Человек, который так долго сдерживается, либо невероятно добр, либо аккуратно складывает обиды внутрь, одну к другой, пока там не станет тесно.
Первый настоящий срыв случился из-за шкафа. Вернее, из-за ящика с инструментами.
Квартира у них была двухкомнатная, и места катастрофически не хватало. Всякие хозяйственные мелочи расползались по углам, часть вещей уже давно хранилась там, где удавалось пристроить. Когда Андрей привёз свои инструменты, оказалось, что поставить их просто некуда. Анна, всё ещё надеясь договориться по-хорошему, пошла к дочери.
— Полин, можно мы пока поставим ящик на нижнюю полку? Ненадолго. Я через неделю разберу кладовку и уберу туда.
— Это мой шкаф, — отчеканила Полина.
— Полина, там же почти пусто…
— Меня это не волнует. Хотите — спотыкайтесь об него в коридоре. Мне всё равно.
И снова уткнулась в телефон, будто разговор закончился ещё до того, как начался. Анна осталась стоять посреди коридора и вдруг ясно поняла: она уже проиграла. И, возможно, зря вообще пыталась начинать этот бой.
На другой день Андрей без единого слова вынес ящик на балкон. Там он и простоял всю зиму, укрытый пакетом от сырости. Об отношениях с Полиной Андрей не говорил никогда. Только иногда тяжело выдыхал и опускал плечи, словно принимал на себя очередной невидимый груз. Как-то Анна не выдержала и спросила:
— Тебя это не задевает?
Он ответил коротко:
— Мне нечего сказать.
Позже именно это «нечего» она будет вспоминать с тревогой. Но тогда не придала ему настоящего значения.
Потом наступил день рождения. Полине должно было исполниться тринадцать, и она заявила, что хочет новый смартфон. Самую свежую модель. Анна попыталась объяснить: сейчас с деньгами непросто. Андрей как раз ремонтировал двигатель своей машины, и эта поломка забрала почти все отложенные средства. Той самой машины, на которой он возил маму Анны в больницу, а Полину — из школы.
— Ясно, — холодно сказала Полина. — На мужика деньги нашлись, а на меня нет. Интересно, куда вообще папины алименты деваются.
Анна прекрасно знала, куда они уходили: кружки, учебники, куртки, обувь, школьные расходы. Полина тоже это знала. Но произносила не ради справедливости. Ей нужно было попасть больнее, и она попала.
Тогда у Анны появился план, который она и спустя время не могла оценить однозначно — ни как правильный, ни как ужасный. Она решила отправить Полину к бабушке, Наталье Михайловне. Всего на неделю. «Просто немного передохнём друг от друга», — убеждала она себя. То же самое говорила всем вокруг. Но внутри её жгло стыдом: мать, которая на время отдаёт собственного ребёнка бабушке, потому что больше не справляется.
Полина ехать категорически не хотела.
— А-а, значит, я мешаю вашей семейной идиллии, — протянула она с той едкой усмешкой, от которой у Анны внутри будто звенело стекло. — Сначала родила, потом развелась, теперь решила пожить без меня. Нормально. Родители года, конечно…
И вот тогда Анна впервые не бросилась оправдываться. Не сказала: «Нет, ты всё неправильно поняла». Не обняла. Не стала шептать, что Полина ей нужна и дорога. Она устала настолько, что даже любовь на мгновение ослабила хватку.
У бабушки Полина прожила три дня.
На третий вечер Наталья Михайловна позвонила около семи, и по одному только сбивчивому темпу её голоса Анна сразу поняла: случилось что-то нехорошее.