— Анна… тут такое дело… Полина сказала… — Наталья Михайловна запнулась, будто ей стало трудно дышать. — Говорит, Андрей её ударил. Синяк показывает. На руке.
Анна так и осталась стоять с телефоном у уха, не сразу поняв, что надо ответить.
Через полчаса она уже была у Натальи Михайловны. Сидела на тесной кухне, держала в руках чашку с чаем и не чувствовала ни тепла, ни вкуса. Напротив Полина спокойно доедала творожок, время от времени опуская глаза в телефон. Синяк действительно был. Небольшой, на предплечье. Откуда он взялся — непонятно. Андрей в это время находился на работе. И вообще он почти всегда был на работе именно тогда, когда Полина возвращалась домой. Один на один они, насколько Анна знала, не оставались никогда.
Вечером она всё-таки усадила дочь напротив себя. Без истерики. Без повышенного голоса. Настолько ровно, что от этой собственной выдержки Анну мутило.
— Откуда у тебя синяк?
— Бабушка всё не так поняла.
— Полина, посмотри на меня. Я спрашиваю: откуда?
Девочка отвела взгляд в сторону. И на этом разговор закончился, хотя формально никто не вставал и не уходил.
В ту ночь Анна почти не сомкнула глаз. Лежала и прислушивалась к дыханию дочери за дверью. В голове крутились одни и те же вопросы. А если это правда? Если она просто не замечала очевидного? Если молчаливый, спокойный человек на самом деле умеет терпеливо ждать удобного момента? Ответов не было. И это отсутствие ответа пугало сильнее любой самой страшной уверенности.
Через несколько дней в квартире появился диктофон. Анна спрятала его на книжной полке, между старыми томами, к которым никто годами не прикасался. Устройство часами ловило пустоту: лай соседской собаки, низкое гудение стиральной машины, шаги Андрея по коридору. Иногда попадался его голос: «Анна, ты есть будешь?» Иногда — Полинин смех над каким-то видео в телефоне. Но не было ни криков, ни резких звуков, ни тяжёлых шагов к комнате дочери.
Анна потом прослушивала эти записи на ускорении и чувствовала себя полной дурой. Но делала она это не для того, чтобы оправдать Андрея. Ей нужно было другое — перестать бояться собственных подозрений.
Потом она поговорила с Андреем напрямую. Рассказала всё: про синяк, про слова Полины, про её странное поведение. Он выслушал, помолчал, а затем только устало повёл плечом.
— Анна, мы с ней почти не пересекаемся. Она у себя, я у себя. За месяц я, наверное, раза два с ней вообще разговаривал.
И вот тогда Анне стало по-настоящему жутко. Уже не за Андрея. За Полину. Потому что дочь не просто привирала в мелочах. Она словно выстраивала целую схему. Обдуманную. Холодную. Заранее подготовленную.
Следующим был разговор с Сергеем. Они встретились не дома, а в кофейне, где в воздухе стоял сладковатый запах корицы.
— Она просится ко мне, — сказал он. — К Ирине. У нас места хватает. Отпустишь?
У Ирины было двое детей: семилетний Иван и пятилетняя София. Младшие брат и сестра Полины, которых она за всю жизнь видела, кажется, всего четыре раза.
— Ты точно понимаешь, на что соглашаешься? — спросила Анна.
— Анна. — Сергей посмотрел на неё так же прямо, как когда-то в день развода. — Может, ей как раз и надо увидеть, что взрослая жизнь — это не подарки, не кафе и не развлечения по расписанию. Пусть поживёт и поймёт.
Анна согласилась.
Когда Полина узнала, что её отпускают к отцу, радость была такая громкая, что её, наверное, слышали даже за стеной.
Хватило её почти на два месяца.
Первые пару недель стояла тишина. Потом начались звонки. Сначала сухие, осторожные: «Всё нормально». Потом в голосе всё чаще появлялось раздражение.
— Мам, я с Дарьей хотела встретиться, а они на меня Ивана с Софией оставили. На всё воскресенье, представляешь?
Через несколько дней:
— Мам, Ирина печёт пирог, и я должна ей помогать. Помогать! Я что, прислуга? Я туда работать нанималась?
Потом ещё:
— У них дома постоянно шум. Постоянно! Телевизор орёт в каждой комнате. Ты понимаешь? В каждой! У меня уже голова раскалывается.
Анна слушала и постепенно узнавала этот голос. Не тот, которым Полина говорила у бабушки, — дрожащий, выученный, будто заранее отрепетированный. Теперь звучал другой голос: растерянный, маленький, настоящий. Полина столкнулась не с жестокостью, а с обычными буднями.