Считаться со мной, как выяснилось, никто и не думал. Меня просто нагло поставили перед готовым решением, будто я была не хозяйкой дома, а табличкой на воротах. Я даже почти видела, как на кухне у Тамары Сергеевны уже выстроилась гора пустых контейнеров, а Виктория заранее прикидывала, в какой пакет удобнее будет сгрузить мои молодые кабачки прямо с грядки.
— Тамара Сергеевна, — я слегка отняла телефон от уха и с неожиданным удовольствием услышала собственный голос: спокойный, холодный, почти как у врача, который собирается резать без обезболивания. — Белье вам завтра не пригодится. Ни наше, ни ваше.
— Это еще почему не пригодится? — тут же обиженно вытянула она, и в ее тоне мгновенно появилась та самая святая невинность, которую она включала всякий раз, когда ее ловили за руку. На заднем фоне резко перестали шуршать пакеты: похоже, вся компания замерла и превратилась в один огромный настороженный слух.
— Потому что на эти выходные я вас на нашу дачу не зову, — сказала я отчетливо, без крика и без малейшей дрожи. — Я не затем в прошлые выходные выдирала сорняки, отмывала баню до блеска и готовила мясо, чтобы вы снова приехали к нам как в бесплатный загородный пансионат с самообслуживанием за счет хозяев.
— Что значит — не зовешь? — Тамара Сергеевна будто подавилась воздухом. Где-то рядом кто-то тихо ахнул; очень похоже, что это была та самая троюродная тетя. — Мы вообще-то семья! И мы уже все распланировали!
— Семья — это когда люди друг друга уважают, — ответила я, чувствуя, как внутри наконец расправляется что-то тугое, годами сжатое и задавленное. — А гостеприимство — это когда хозяева рады гостям, а не когда гости счастливы дорваться до чужого мяса, чужой бани и чужого огорода. В прошлый раз вы приехали как родственники, а уезжали так, будто прошли рейдом по складу заготовок. Только я больше не собираюсь быть бесплатным кладовщиком на этой базе. Вы обобрали смородину почти подчистую, оставили после себя баню в таком виде, что туда стыдно было зайти, сломали новую лавку и еще умудрились обругать наш домик. Так что дача как стояла на месте, так и стоит, но для вас вход туда теперь закрыт.
— Да как ты позволяешь себе так разговаривать со старшими?! — взвизгнула Тамара Сергеевна, окончательно потеряв свой деловой тон и вместе с ним остатки притворной миролюбивости. — Мы едем к родному сыну, а не к тебе на поклон! Игорек, позови Дмитрия к телефону!
Дмитрий все это время стоял в дверном проеме кухни. Он не вмешивался, не перебивал, только внимательно слушал, и по его лицу я видела: каждое слово доходит до него полностью. После ее крика он спокойно подошел ближе, не торопясь, не отводя взгляда, наклонился к телефону и заговорил сам.
— Мама, наша дача — не бесплатный семейный санаторий, — произнес он низко и твердо, так что каждое слово легло тяжело, словно камень. — Это наш дом. Наш личный дом. И Юлия в нем такая же хозяйка, как и я, а не администратор, который обязан оформлять вашему табору бесплатный заезд. И мне очень интересно: кто тебе вообще разрешил распоряжаться моей дачей, моей баней и нашим столом так, будто это твоя собственность?
На другом конце связи повисла густая, неприятная тишина. Она затянулась настолько, что стало ясно: тщательно продуманный план Тамары Сергеевны с давлением на нас при всей родне начал разваливаться прямо у нее в руках.
