В этот момент Ирина Павловна аккуратно положила вилку на край тарелки и, не повышая голоса, спросила, когда я собираюсь вернуть то, что взяла.
— Что вернуть? — я даже не сразу сообразила, о чём речь.
— Деньги, Наталья. Сорок восемь тысяч гривен. Именно этой суммы нет в конверте.
Я по привычке повернулась к Андрею. Была уверена: сейчас он скажет, что мать что-то перепутала, что конверт не тот или деньги просто переложили. Но Андрей лишь провёл рукой по подбородку, бросил взгляд на Ирину Павловну, потом уставился в свою тарелку и зачем-то подвинул нож, лежавший возле хлеба.
А свекровь уже обращалась ко всем за столом. Спокойно, почти официально она объяснила, что в пятницу отдала мне всю сумму, а в субботу Андрей привёз ей только девяносто шесть тысяч гривен. Говорила она так подробно, будто не семейный обед шёл, а проверка кассы: назвала и сумму, и день, и даже сколько каких купюр было в конверте.
— Андрей? — тихо сказала я.
— Давай без скандала, — пробормотал он.
— Я без скандала. Ты доставал деньги из ящика?
— Доставал.
— И сколько там лежало?
Он ответил не сразу.
— Наташ, может, ты правда брала часть и просто вылетело из головы? У тебя же заказы, ткани, покупки всякие…
После этих слов у меня словно ледяная вода разлилась по ладоням. Не из-за Ирины Павловны — она и раньше умела подать подозрение так, будто это всего лишь беспокойство. Холодно стало от Андрея. Он прекрасно знал, как я веду наши расходы. Видел, как я складываю чеки за нитки и фурнитуру, как в тетрадке отмечаю оплату от клиенток, как уже второй месяц откладываю покупку зимних сапог, потому что старые «ещё походят». И вот теперь он сидел рядом, его колено касалось моего, а сам он предлагал мне вспомнить то, чего никогда не было.
— В конверте было сто сорок четыре тысячи гривен, — произнесла я. — Твоя мама пересчитывала их при мне.
— Тогда будь добра объяснить, куда исчезла остальная сумма, — резко сказала свекровь. — Только без обмороков и представлений. Владимиру завтра платить рабочим, а наша родная невестка, видимо, решила открыть своё дело за семейные деньги.
Тётя Галина с глухим стуком поставила стакан на стол.
— Ира, ты бы сначала разобралась. Зачем при всех-то?
— А почему я должна её щадить? Она нас пожалела? Мы с Володей на лекарствах экономим, а ей, видите ли, мастерская понадобилась!
— Не мастерская, а отдельная комната для работы, — зачем-то уточнила я.
Ирина Павловна криво усмехнулась, словно эта поправка окончательно меня выдала. Потом она потребовала, чтобы я вывернула сумку. И тогда всё стало предельно ясно: нас пригласили не на обед и даже не для того, чтобы выяснить, где деньги. Роль виноватой мне уже назначили заранее. Родственников собрали как свидетелей, чтобы при них я не посмела спорить и, желательно, сразу призналась.
Передо мной стояла полная тарелка, но есть я уже не могла. Я даже не могла вспомнить, куда положила телефон, хотя он лежал совсем рядом, возле моего локтя.
— Ирина Павловна, вы правда считаете, что я украла деньги, а потом принесла их сюда в собственной сумке?
— Откуда мне знать, что у вас в голове.
— А за четырнадцать лет вы так и не поняли, кто я?
Она отвернулась от меня и посмотрела на свёкра:
— Володя, скажи хоть ты что-нибудь. У меня уже сил нет с ней разговаривать.
Владимир Сергеевич не сразу откликнулся. Он смотрел на меня долго, тяжело, с какой-то беспомощной растерянностью. И в эту секунду я поняла: он тоже ждёт от меня объяснений. Не обвиняет прямо, но допускает, что такое могло случиться. Это ударило больнее, чем слова свекрови. Владимира Сергеевича я по-настоящему любила: возила его по врачам, подбирала удобную обувь, пекла ему несладкие пироги, которые он особенно любил, когда восстанавливался после операции.
— Наталья, — наконец сказал он, — скажи честно. Если у тебя трудности, мы бы поняли.
Я медленно отодвинула стул.
— Мне нужно поговорить с мужем.
На маленькой кухне было душно. На плите стояла кастрюля с компотом, над раковиной на верёвке вяло подсыхала выстиранная марля. Андрей вошёл следом и прикрыл дверь. Он сразу взял меня за локоть, хотя я ещё не успела произнести ни слова. Лицо у него было тем самым — виновато-озабоченным, с которым он обычно сообщал про разбитое зеркало машины или просроченный платёж: неприятность уже случилась, теперь главное — чтобы я не злилась слишком долго.
Я выдернула руку.
— Где деньги?
— Только не начинай кричать.
— Где сорок восемь тысяч гривен, Андрей?
— У Юлии.
Я молча смотрела на него. И он заговорил быстро, сбивчиво, словно торопился рассказать всё раньше, чем я до конца пойму. У Юлии подвернулся почти новый холодильный шкаф. Продавец отдавал его срочно, цена была хорошая, второго такого варианта могло не быть. Юлия обещала вернуть с ближайших заказов, буквально через неделю. А за ремонт крыши, по его словам, можно было рассчитаться частями. Мать знала, что он взял деньги из конверта, но была уверена, что до воскресенья он найдёт недостающую сумму и всё положит обратно.
— То есть она знает, что я ничего не брала?
Андрей осёкся.
— Андрей. Она только что при всех назвала меня воровкой. Она знает правду?
— Знает, — выдохнул он. — Но ты же понимаешь, отец бы ей этого не простил. Он ещё весной сказал, что больше Юлии ни гривны не даст.
Несколько секунд я слышала только редкие капли, падавшие из крана в мойку. За стеной тётя Галина спросила, не горит ли что-нибудь в духовке, и Ирина Павловна совершенно обычным голосом ответила: «Нет, я выключила». Было странно слышать эту будничную интонацию и одновременно понимать, что человек только что осознанно выставил меня воровкой. Сейчас она, наверное, поправляет салфетки на столе и ждёт, когда сын сумеет меня уговорить.
— А ты как собирался найти деньги до воскресенья?
— Хотел занять. Не вышло.
— И поэтому вы решили воспользоваться моими?
— Мы бы вернули! Наташ, у тебя же отложено семьдесят две тысячи гривен. Ты не завтра машинку покупаешь. Закрыла бы сейчас недостачу, а потом мы бы всё уладили.
Я вспомнила пятничную усмешку про мои «запасы» и почувствовала, как меня начинает мелко трясти. Слово «мы» прозвучало у него удивительно легко. Они уже всё успели обсудить: и деньги Юлии, и мои накопления, и то, какой суммой я якобы могу временно пожертвовать. Только со мной самой никто не счёл нужным поговорить — до того момента, пока им не понадобилось сделать меня виноватой.
Наверное, Андрей рассчитывал, что я испугаюсь позора, заплачу, а потом приму возврат денег как извинение. Как будто унижение можно закрыть переводом на карту.
— Ты собирался просто сидеть там и смотреть, как я оправдываюсь?
— Я хотел потом всё объяснить.
— Кому?