Он отвёл взгляд в сторону.
— Наташ, давай выйдем к ним и скажем, что просто неправильно посчитали.
— Кто именно неправильно посчитал?
— Ну зачем ты сейчас придираешься к каждому слову…
В ту же секунду из комнаты донёсся звонок моего телефона. Пришло уведомление из семейного чата — того самого, куда Юлия обычно скидывала снимки своих тортов, открытки к праздникам и просьбы поставить лайки под очередным объявлением. Я вернулась за мобильным, а Ирина Павловна тут же выпрямилась на стуле, будто ждала, что разговор на кухне уже дал нужный ей результат.
На экране открылась фотография: Юлия в новеньком фартуке стояла рядом с высоким белым холодильным шкафом, перетянутым огромным красным бантом.
Под снимком красовалась подпись:
«Спасибо мамочке и брату за поддержку! Без вас моя мечта так и осталась бы мечтой».
Я перечитала эти слова два раза. Потом медленно подняла глаза на свекровь. Та уже схватила свой телефон, и её пальцы нервно заскользили по экрану. Через несколько мгновений фотография исчезла из чата, а следом появилось короткое: «Ой, не туда». Но снимок я уже успела сохранить. Скорее автоматически, чем заранее что-то просчитывая. После разговора на кухне я вдруг перестала верить даже тому, что минуту назад казалось очевидным.
— Красивый холодильник, — произнесла я.
Андрей замер у двери.
— Наталья, не надо.
— Сколько он стоил?
Владимир Сергеевич поднял голову:
— Какой ещё холодильник?
Я молча протянула ему телефон. Ирина Павловна заговорила первой — громко, сбивчиво, с какой-то лишней суетой. Она принялась объяснять, что Юлии срочно было нужно оборудование, что детям надо помогать, что крыша, мол, ещё месяц продержится, а такой удачный вариант могли в любой момент купить другие. Потом словно спохватилась, повернулась ко мне и заявила, что я нарочно увожу разговор в сторону.
За столом никто даже не шелохнулся. Двоюродная сестра Андрея опустила кусок хлеба, который до этого держала в руке.
— Андрей, — медленно спросил свёкор, всё ещё рассматривая фотографию, — это куплено на наши деньги?
Муж опустился на край свободного стула.
— Пап, это ненадолго…
— На те деньги, что откладывались на крышу?
— Да.
— А Наталья тогда при чём?
Андрей не успел ничего ответить. Свекровь схватила полотенце, лежавшее рядом, и вдруг начала старательно тереть совершенно сухую поверхность буфета. Я смотрела на её руку: на мелкие коричневые пятнышки возле большого пальца, на обручальное кольцо, которое она не снимала никогда. Этой же рукой она ещё несколько минут назад указывала на мою сумку. Теперь эта рука будто никак не могла найти себе места.
— Мама сказала, что можно попросить Наталью временно добавить недостающее, — выдавил Андрей.
— Попросить? — переспросила тётя Галина. — Ира, ты же говорила, что она украла.
— Я была на нервах!
— Нет, — сказала я негромко. — Вы знали, куда делись деньги. И всё равно обвинили меня.
Ирина Павловна обернулась ко мне с таким видом, будто это я сейчас нарушала все приличия. Она начала говорить, что я, как всегда, всё усложняю, что нормальная жена помогла бы мужу выбраться из сложной ситуации, а не устраивала бы разборки перед роднёй. Потом она зачем-то вспомнила банки с огурцами, которые передавала нам осенью, покрывало, подаренное на новоселье, и то, как сидела с нашей дочерью, когда та болела в первом классе.
Дочери уже было двенадцать. Сейчас она гостила у моей сестры, и впервые за весь день я искренне обрадовалась, что её нет за этим столом.
— Вы хотите, чтобы я заплатила за возможность называть меня воровкой? — спросила я.
— Не выворачивай мои слова!
— Тогда скажите при всех, что я ничего не брала.
В комнате повисла тишина. За окном по мокрой дорожке прошла соседская кошка, осторожно переступая через лужи. Экран телефона в руке Владимира Сергеевича погас. Он нажал боковую кнопку, снова посмотрел на снимок счастливой дочери рядом с холодильником и красным бантом, а потом аккуратно вернул мобильный мне.
— Ира, — произнёс он, — сейчас ты извинишься перед Натальей.
— Володя…
— Ты позвала сюда Галину, пригласила племянницу, накрыла стол. Ради этого всё и затевалось?
Впервые за весь обед Ирина Павловна отвела глаза вниз. И именно тогда всплыло ещё кое-что: тётю Галину она позвала отдельно, заранее предупредив, что предстоит «неприятный семейный разговор» и ей понадобится поддержка старших. То есть всё это не было внезапной вспышкой от испуга за исчезнувшие деньги. Пока я утром гладила Андрею рубашку и укладывала пирог в контейнер к обеду, Ирина Павловна готовила свидетелей.
Андрей поднялся.
— Наталья не брала деньги. Я взял сорок восемь тысяч гривен и отдал Юлии. Мама знала. Я должен был сказать сразу.
Он говорил тихо, почти в стол, но Владимир Сергеевич не позволил ему спрятаться за этой приглушённой интонацией.
— Жене скажи. Посмотри на неё и скажи.
Андрей поднял на меня глаза, и я увидела в них страх. Наверное, в этот момент я должна была почувствовать облегчение: правда наконец прозвучала, все её услышали, больше никто не считал меня воровкой. Но облегчения не было. Муж смотрел на меня тем же самым взглядом, что и на кухне, — будто всё ещё надеялся, что теперь я помогу ему поскорее завершить этот неприятный разговор.
— Прости меня, — сказал он.
Я кивнула, давая понять, что услышала.
Другого ответа у меня тогда просто не нашлось.
Юлия приехала минут через сорок. Уже без фартука и без сияющей улыбки с фотографии. В прихожей она сразу принялась объяснять, что никаких подробностей не знала и была уверена: мать с братом просто решили подарить ей деньги. Возможно, это действительно было так. Удивление у неё вышло слишком искренним, когда тётя Галина коротко пересказала, с чего начался обед.
Но потом Юлия произнесла:
— Ну а теперь что делать? Шкаф уже стоит.
И после этих слов стало ясно: возвращать деньги прямо сейчас она не собирается.
Владимир Сергеевич попросил её сесть.
— Сколько ты можешь вернуть завтра?
— Пап, я же говорю, я всё вложила.
— Я услышал. Сколько у тебя есть сейчас?
Выяснилось, что у неё осталось четырнадцать тысяч гривен. Ещё какую-то часть можно было вернуть, если отказаться от нераспакованного миксера, заказанного накануне: старый у неё работал, просто новый был мощнее и эффектнее смотрелся в кадре.