Андрей пообещал, что недостающую сумму достанет сам. Владимир Сергеевич тут же, не повышая голоса, подчеркнул: мои деньги к этому разговору не имеют никакого отношения. Ирина Павловна было открыла рот, собираясь снова всё повернуть по-своему, но муж впервые за долгие годы оборвал её жёстко и коротко:
— Довольно. Перестань решать за всех.
К понедельнику деньги на материалы всё же наскребли. Андрею пришлось расстаться со вторым комплектом колёс для машины и попросить взаймы у начальника. Его родители временно добавили из той суммы, которую откладывали на новый котёл вместо старого. Юлия после этого начала отдавать долг постепенно, частями. Крышу в итоге перекрыли, правда, работы над верандой пришлось отодвинуть на потом. Никакой эффектной справедливости, как в кино, не случилось. Были лишь неприятные звонки, тяжёлые разговоры, возврат купленной техники и раздражение людей, которым теперь приходилось отвечать за собственные поступки.
С того обеда я ушла раньше всех.
У калитки меня догнала тётя Галина. Она придерживала платок у подбородка, будто ветер мог сорвать с неё не только ткань, но и последние слова. Долго молчала, не решаясь начать. Потом всё-таки призналась, что ей стыдно: когда она услышала уверенный голос сестры, то на мгновение тоже засомневалась во мне. Я сказала, что видела это. И после такой честности нам обеим стало ещё больнее. Мы немного постояли под мелким, холодным дождём. Потом она быстро и крепко обняла меня — так обнимают, когда помочь уже нечем, но совсем уйти молча тоже невозможно.
Вернувшись домой, я сняла туфли, поставила на кухонный стол контейнер с пирогом, к которому так никто и не притронулся, и наконец заплакала. Не навзрыд, не театрально, как показывают в фильмах, а тихо, сбивчиво, с трудом втягивая воздух и злясь на себя за то, что никак не могу остановиться. В комнате стояла моя швейная машинка. На спинке стула висело платье, которое я так и не дошила. У окна лежала новая упаковка игл. Всё вокруг было привычным, обычным, прежним. Даже чашка Андрея с утра оставалась в раковине. И именно от этой будничности случившееся казалось ещё более нелепым и грязным.
Андрей вернулся уже вечером. Он долго сидел в прихожей и не включал свет. Я слышала, как он развязывает шнурки, потом почему-то снова затягивает их, потом двигает ботинки под банкетку. Раньше я бы не выдержала. Вышла бы к нему, спросила, почему он сидит в темноте, предложила чай и первой начала разговор — лишь бы не терпеть это тяжёлое молчание. Но в тот вечер я осталась в комнате и продолжила собирать со стола обрезки ниток.
— Я всё испортил, — наконец произнёс он.
— Да, — ответила я.
— Ты теперь совсем мне не веришь?
Я убрала ножницы в ящик и только потом посмотрела в его сторону.
— Сегодня ты предложил мне вспомнить, как я якобы украла деньги. Хотя прекрасно знал, что взял их ты. Как сам думаешь?
Он закрыл лицо руками. Я молча ждала, что будет дальше. Объяснения про мать. Просьбы войти в его положение. Напоминания о наших четырнадцати годах, в которых, если быть честной, действительно было много хорошего. Всё это прозвучало. Просто в другом порядке. Я слушала и понимала: всё хорошее никуда не делось, оно не исчезло за один день. Но оно не может оправдать то, что произошло сегодня.
На следующий день Ирина Павловна звонила мне три раза. Я не ответила ни на один звонок. Тогда она прислала сообщение: «Погорячилась. С кем не бывает. Не держи зла». Я долго смотрела на эти несколько слов. Потом написала, что резкость, сказанную случайно, ещё можно списать на эмоции. А вот заранее собранных родственников и устроенный при всех суд — нельзя. Я попросила её написать в семейный чат то, что она знала ещё до обеда: деньги взял Андрей, сделал он это с её согласия, а меня обвинили зря.
Сообщение в чате появилось только вечером.
Без сердечек. Без цветочков. Без привычных картинок с пожеланиями добра. Без попыток перевести разговор на давление, бессонницу или нервы. Ирина Павловна написала, что я денег не брала. Что она знала об этом. И что обвинения в мой адрес были ложью. Извинение вышло сухим, почти казённым. Но впервые за всё это время ей пришлось назвать свой поступок прямо, без удобных оговорок и смягчений. Я сделала скриншот, сохранила сообщение и отложила телефон в сторону.
Через неделю Андрей снял комнату неподалёку от работы. Я не устраивала громкого объявления о разводе за общим столом и не выкидывала его вещи под дождь. Наша дочь заслуживала спокойного, бережного разговора. А я заслуживала времени, чтобы разобраться, чего хочу дальше. Мы сказали ей, что взрослые поссорились и какое-то время будут жить отдельно. Объяснили, что она ни в чём не виновата и что папа всё равно будет с ней видеться. После этого я закрылась в ванной и долго сидела на краю ванны, пока колени наконец не перестали дрожать.
Мастерскую я всё-таки арендовала. Только в конце июня — на месяц позже, чем планировала. Помещение оказалось крошечным: потёртый линолеум, неровно поставленная розетка, стены, которым давно не помешал бы ремонт. Зато туда помещался раскройный стол, а значит, для меня это уже было почти чудом. Первое утро я провела с тряпкой и ведром: мыла окно, отдирала от стекла старую наклейку, раскладывала коробки с нитками и фурнитурой. Когда я впервые включила новую машинку, то неожиданно для самой себя улыбнулась. Она шила ровно, мягко и тихо. И мне больше не приходилось прислушиваться, не мешаю ли я кому-то отдыхать.
Владимир Сергеевич зашёл через несколько дней. Принёс узкую полку, которую сделал сам. Долго прикладывал её к стене, вымерял расстояние, проверял крепления, потом аккуратно смахнул опилки себе в ладонь и сел на единственный свободный стул. Мы пили чай из бумажных стаканчиков, говорили о крыше и о яблоне у забора, которую нужно будет подрезать. Уже перед уходом он задержался у двери и обернулся.
— Ты прости меня, Наталья. Я должен был сразу сказать, что не верю в это.
— Да, — сказала я.
Он кивнул. Спорить, оправдываться или требовать немедленного прощения не стал.
Та полка до сих пор висит у меня над рабочим столом. На ней стоят коробки с пуговицами, лежат мелки, сантиметровая лента и маленькая фотография дочери. Она сама принесла её и сказала, что так «у мамы будет красивее». С Андреем мы разговариваем. Иногда спокойно, иногда тяжело. Он возвращает родителям долг и больше не просит меня быстрее простить его. Я пока не знаю, смогу ли когда-нибудь снова жить с ним под одной крышей. И впервые позволяю себе не давать удобного ответа только потому, что кто-то его ждёт.
На семейные обеды я теперь прихожу только тогда, когда сама этого хочу.
А если за столом для меня нет уважения, я больше не считаю своим долгом оставаться до чая.
Как вы думаете: после такого муж ещё способен вернуть доверие — или его молчание за тем столом уже сказало о нашем браке всё?