— Сто двадцать гривен, Игорь. Сто двадцать гривен и шестнадцать копеек — вот и всё, что осталось от твоей расхваленной майской премии, — Ольга стояла возле кухонного стола и с таким упорством тёрла губкой клеёнку в большие ромашки, будто пыталась стереть не пятно, а собственное раздражение. — Я понимаю, май на дворе, настроение должно быть лирическое: птицы заливаются, сирень распустилась. Только, знаешь ли, коммуналку за отопление этими ароматами не закроешь. И Виктории на летнюю практику туфли из сиреневых веточек тоже не соорудишь.
Игорь, мужчина крепкий, пятидесяти двух лет, с видом глубочайшей занятости уставился на чайник, который вот-вот собирался зашипеть. Лицо у него было такое сосредоточенное, словно он не воду кипятил, а проводил сложнейшую операцию или выводил первую в жизни букву в школьной прописи.
— Олечка, ты же сама всё понимаешь, — пробормотал он, старательно избегая её взгляда. — У Татьяны на даче забор рухнул. Совсем прогнил, штакетины торчат кто куда, как зубы у древнего разбойника. Ей там одной страшно. А председатель кооператива у них — настоящий змей, уже штрафом грозился.
— Татьяне сорок пять, Игорь, — Ольга положила губку на край раковины и сложила руки на груди. — Эта «бедная девочка» таких размеров, что при желании сама забор под мышку возьмёт и перенесёт на другой участок. И этот забор мы оплачиваем уже третий год подряд. То столбы ей нужны, то сетка, то колодец, видите ли, заилился, и вся наша семья вместо отпуска покупала туда дорогущий насос. В результате насос исправно поливает Татьянины кабачки, а мы по выходным пьём чай из хлорированной воды и делаем вид, что счастливы.
В прихожей зазвенели ключи, хлопнула дверь, и в квартиру одна за другой влетели дочери. Девятнадцатилетняя Виктория, студентка второго курса, и семнадцатилетняя Полина, которой вскоре предстояли выпускные экзамены. Вид у обеих был такой, будто их только что заставили бежать три километра в гору, да ещё с тяжёлыми рюкзаками за плечами.
— Мам, в магазине черешня появилась, — объявила Полина прямо с порога, бросая джинсовку на тумбочку для обуви. — Но стоит она так, будто её лично британская королева выращивала в своём саду, потом бережно упаковала и отправила сюда бизнес-классом.
— Про черешню можешь забыть, Полина, — устало сказала Ольга, наблюдая, как Игорь боком пытается выскользнуть из кухни в сторону комнаты, где его ждал продавленный старый диван. — Ваш папа опять выступил спонсором фонда имени своей ненаглядной сестры. Так что ближайшую неделю у нас по меню суп из куриных крылышек, купленных по скидке, и картошка, которую мы, к счастью, ещё осенью выкопали на той самой Татьяниной даче. Правда, добирались туда на нашей машине и за наш же бензин.
Игорь остановился в дверях, всем видом показывая, что его благородные родственные чувства глубоко задеты.
— Ольга, нельзя же всё мерить деньгами, — произнёс он с достоинством. — Семья — это святое. Родные люди должны друг друга поддерживать. Татьяна одинокая женщина, у неё, кроме меня, никого по-настоящему нет.
— У неё не «никого нет», Игорь. У неё совести нет, — отрезала Ольга. — А у меня, чувствую, скоро терпение закончится окончательно. Иди мой руки, благотворитель. Будем ужинать тем, на что хватило твоих остатков.
Ужин прошёл в изысканно-молчаливой обстановке. Ольга разливала по тарелкам почти прозрачный куриный бульон, где одиноко плавали тонкие кружочки моркови и редкие зелёные островки укропа. Девочки без особого энтузиазма гоняли ложками жидкость по тарелкам. Зато Игорь ел с таким выражением лица, будто перед ним стояло не скромное варево, а праздничное блюдо из дорогого ресторана. Всем своим видом он демонстрировал, что человек духовный от материальных мелочей не зависит.
Ольга смотрела на мужа и мысленно складывала, вычитала, делила и снова пересчитывала семейный бюджет. Она работала старшим администратором в поликлинике: зарплата приходила вовремя, но чудес растяжимости не проявляла. Игорь трудился инженером на заводе и зарабатывал вполне прилично, однако последние месяцы его деньги будто растворялись где-то между проходной и домом. Достаточно было Татьяне позвонить и протянуть жалобным голосом: «Игорёшенька, тут такое случилось…» — как в муже немедленно просыпался герой-спасатель.
Сама Татьяна жила в двухкомнатной квартире, доставшейся ей от родителей. Постоянной работы у неё не было: то она вязала на заказ шапочки, которые никто не заказывал, то бралась за какие-то разовые подработки и быстро бросала. Зато курсы по «внутреннему очищению через принятие себя» посещала исправно. Татьяна была твёрдо уверена, что сидеть в офисе с девяти до шести — судьба унылых людей, не способных почувствовать красоту текущего момента.
— Кстати, Игорь, — словно невзначай сказала Ольга, когда с бульоном было покончено. — Завтра Полину нужно отвезти в поликлинику, анализы сдать для справки в институт. Потом ещё за учебниками заехать. На бензин деньги понадобятся. У тебя на карте хоть что-нибудь осталось?
Игорь внезапно с большим интересом стал рассматривать узор на обоях.
— Ну… понимаешь, Олечка… Я Татьяне обещал помочь оплатить земельный налог за дачу. Сумма вроде небольшая, но как раз все свободные деньги туда и ушли.
Полина медленно положила ложку на стол и пристально посмотрела на отца.
— Пап, ты сейчас серьёзно? Мне через две недели семнадцать. Мы же договаривались, что ты подаришь мне курсы веб-дизайна. Я их полгода ждала. И скидка там только до конца мая.
— Полиночка, ну подождут твои курсы, — мягко улыбнулся Игорь. — В интернете сейчас полно бесплатных материалов. А у Татьяны землю за долги могут забрать. Мы же не допустим, чтобы родная тётка лишилась своего уголка природы?
— Этот «уголок природы» в прошлом году дал нам три ведра подпорченных яблок и мешок картошки размером с горох, — не выдержала Виктория. — Зато мы каждые выходные туда ездили, как на повинность, и собирали колорадских жуков. А тётя Татьяна сидела на веранде и «напитывалась солнечной энергией», потому что у неё, видите ли, кризис творческой реализации.
— Виктория, не разговаривай с отцом в таком тоне, — попытался строго сказать Игорь, но прозвучало это вяло и совсем неубедительно.
Ольга без лишних слов поднялась, собрала тарелки и поставила их в раковину. Внутри у неё что-то негромко, но очень ясно щёлкнуло. Такой щелчок у женщин после пятидесяти означает одно: переговоры по-хорошему завершены, дальше начинается тихая, продуманная и беспощадная партизанская кампания.
На другое утро, в субботу, Игорь проснулся от странной тишины. Обычно к этому времени с кухни уже тянуло оладьями или хотя бы яичницей с помидорами, а Ольга громко командовала дочерями, заставляя их наводить порядок в комнате.
Теперь же квартира была наполнена только запахом пустоты. Игорь босиком прошлёпал на кухню. На столе лежала записка, написанная широким, уверенным почерком жены:
«Уехали с девочками по делам. Еда в холодильнике. Не скучай».
Игорь с облегчением выдохнул, открыл холодильник — и застыл. На средней полке сиротливо стояла кастрюля с остатками вчерашнего почти прозрачного бульона. Рядом лежал крошечный подсохший кусочек сыра, граммов на тридцать, и половина луковицы. На дверце болталась пустая бутылка из-под кефира.
— Да уж, — пробормотал Игорь. — Не разгуляешься. Ну ничего, Татьяна вчера говорила, что собиралась печь кабачковые оладьи. Заеду к ней, заодно и с забором закончу.
Он быстро оделся, насвистывая под нос старую весёлую мелодию, взял ключи и вышел из дома.