Марина Павловна долго не произносила ни слова. Потом осторожно подтянула к себе свёрток, расправила бумагу. Внутри лежали шесть тугих пачек — по четыре тысячи гривен.
— Антон… Зачем ты это сделал?
Он не сразу ответил. Смотрел не на неё, а в столешницу: на кружку с нарисованным синим петухом, на собственные руки, грубые, иссечённые тёмными трещинами.
— Вы ведь мне двенадцать лет водку не давали.
— Что?
— Не продавали. Двенадцать лет. Я вас ненавидел за это. Думал: мать в могиле, а эта ещё и мне житья не даёт. Ругал вас последними словами, на всю улицу мог орать. А прошлой осенью врач в районной больнице сказал: печень у меня уже почти не работает. Ещё немного — и конец. Если бы мне тогда кто наливал без отказа, я бы давно рядом с матерью лежал.
Он поднял взгляд. И Марина Павловна впервые заметила в его глазах слёзы — не хмельные, мутные, а тяжёлые, стыдливые, будто высохшие внутри.
— Потом соседка сказала, что мать перед смертью вас просила. Чтобы вы мне не дали окончательно пропасть. Вот вы и не дали. Все эти годы не давали.
— Не помню, чтобы она так прямо сказала, — тихо ответила Марина Павловна после паузы. — Помню только, как вцепилась мне в рукав и всё держала, держала…
Она отвернулась к плите. Чайник давно бурлил, из носика валил густой пар. Марина Павловна перекрыла газ и ещё немного постояла к Антону спиной, часто моргая.
— Сколько теперь набралось?
— Семьдесят одна тысяча двести восемьдесят гривен.
— А не хватает семьдесят четыре тысячи девятьсот шестьдесят.
— Значит, ещё три тысячи шестьсот восемьдесят.
Антон сказал это виновато, почти шёпотом.
— У меня есть. В комоде. На всякий страшный случай откладывала.
— Ну вот, — пробормотал он в кружку, — значит, он и пришёл.
И тут она вдруг рассмеялась. Негромко, коротко, прикрыв рот ладонью, как смеются люди, которые давно разучились это делать. Антон тоже криво улыбнулся, смущённо, и стало видно, что с левой стороны у него не хватает зубов.
Закончили они уже далеко за полночь. Деньги лежали на столе аккуратными стопками, перетянутые резинками; сверху Марина Павловна положила клочок тетрадного листа со списком фамилий. Она подумала, что утром сложит всё в сумку и пойдёт не в кредитную контору с вывеской «Позики», а в магазин. Дом на Нагорной останется её. И старая вишня под окном тоже останется.
Антон поднялся, одёрнул телогрейку, взял кепку.
— Пойду я. Вам поспать надо.
— Подожди.
Марина Павловна подошла к буфету, достала с верхней полки нераспечатанную пачку печенья «Юбилейное» и протянула ему.
— Забери.
— Я не за этим приходил.
— Знаю. Всё равно возьми.
Он взял пачку, замялся у двери, перекладывая её из одной руки в другую.
— Марина Павловна… А можно я завтра хлеб возьму? В тетрадь запишете?
Она долго смотрела на него.
— Хлеб запишу.
— Один?
— Один. И молоко.
— Молоко, — повторил Антон так, словно соглашался на что-то очень важное.