И всякий раз, стоило свекрови перейти черту, за которой уже начиналось не просто хамство, а откровенное вторжение в их жизнь, Константин снова предлагал Дарье «быть выше». Только выше — это куда? На шкаф взобраться? Под потолком жить?
Дарья молча приблизилась к столу и взяла консервную банку. Жесть неприятно холодила пальцы. Она слегка встряхнула ее, и внутри глухо плеснулось густое томатное месиво. На крышке темнела выбитая дата. Срок годности закончился ровно три недели назад.
— Значит, кильки захотелось, — почти беззвучно произнесла Дарья, и губы ее сами собой растянулись в странной, непривычной улыбке. — Легкий супчик? Полезно для печени? Что ж, Валентина Сергеевна. Получите супчик.
Она выдвинула ящик и достала консервный нож.
Темнело в тот день рано. Ноябрь навалился на город мокрой серой сыростью, принес с собой ледяную морось, грязь под ногами и липкий холод. Константин вернулся с работы вымотанный: лицо осунувшееся, воротник пальто потемнел от дождя, плечи промокли. В прихожей он стряхнул с себя капли, тяжело выдохнул и вдруг настороженно втянул носом воздух.
— Даш, а что это за запах? — спросил он, проходя на кухню. — Как будто в школьной столовой рыбу пережарили, а вытяжку включить забыли.
На плите негромко побулькивала эмалированная кастрюля с голубыми незабудками на боку. По кухне расползался плотный, тяжелый дух — кислый томат, переваренная рыба и что-то затхлое, залежавшееся. На столе уже стояла тарелка: в мутноватой картофельной жиже плавали несколько рыжих кружков моркови и расползшиеся рыбьи тушки с крошечными черными точками глаз.
Дарья сидела у окна, держа в руках чашку зеленого чая. На ней было ее лучшее строгое платье, а лицо оставалось спокойным до безупречности.
— Это ужин, милый. Суп из кильки в томате, — мягко, почти ласково сказала она.
Константин замер, потом подошел к плите, приподнял крышку, заглянул внутрь и невольно скривился.
— А где мясо?.. Мы же вроде складывались на вырезку. Я за этим куском на рынке почти час простоял. Отец завтра к двенадцати приезжает. Мы же решили сделать ростбиф с розмарином, он именно такой любит.
Дарья отпила немного чая.
— Приходила твоя мама. Сообщила, что вырезка сейчас нужнее Матвею. У Матвея, оказывается, нехватка белка, диплом горит, лицо бледное и вообще человек на грани. А твоему отцу, по ее версии, и кильки достаточно, потому что он вертихвост и предатель. Поэтому мясо отправилось к Матвею в Бучу, а нам велено радоваться морским дарам. Дословно было сказано: «Свари суп из кильки, а говядину я заберу домой». Я распоряжение старшей по званию выполнила.
Константин медленно опустился на табурет и сжал голову руками. В его взгляде смешались растерянность, усталость и та самая привычная беспомощность, от которой Дарью уже начинало мутить.
— Господи, Даша… Ну зачем ты отдала? — выдавил он. — Можно же было сказать, что мы уже замариновали. Или убрать куда-нибудь. Спрятать.
— Спрятать? — Дарья подняла брови. — В собственном холодильнике? В квартире, ипотеку за которую мы с тобой платим вдвоем? Спрятать кусок мяса, купленный на твои же честно заработанные деньги? Константин, ты сам слышишь, что сейчас говоришь?
— Ну мама… она не понимает. Она пожилой человек. Она же из лучших побуждений. Она за Матвея переживает…
— А за меня кто переживает? — голос Дарьи стал тверже. — За тебя кто переживает? Ты пашешь на двух работах, чтобы досрочно закрыть платеж по кредиту, а Матвей в тридцать два года валяется на диване, переводит сонеты Шекспира в стол и ест твою вырезку. Запивает чаем, который я покупаю на свои премии.
На кухне стало тихо. Только кастрюля на плите продолжала лениво побулькивать, будто издевательски подтверждая каждое ее слово. Константин смотрел в пол, на узоры линолеума, и по его лицу было видно: внутри идет тяжелая схватка. С одной стороны — намертво вбитый с детства сыновний долг. С другой — последние остатки взрослого мужского достоинства.
— И что теперь? — наконец спросил он глухо. — Завтра отец приедет. Я его шесть лет не видел. Он звонил, хотел спокойно посидеть, поговорить нормально, по-человечески. А у нас до зарплаты осталось около тысячи двухсот гривен. Какую я на эти деньги вырезку куплю?
Дарья осторожно поставила чашку на стол. В ее взгляде не было ни истерики, ни злобы. Только ясность — холодная, прозрачная и оттого пугающая.
— Слушай внимательно, Константин. Мы дошли до развилки. Либо ты сейчас встаешь, едешь к матери и забираешь мясо обратно. Либо остаешься здесь, но завтра мы встречаем твоего отца вот этим супом. И ты сам, честно, глядя ему в глаза, объясняешь, почему на столе килька за тридцать гривен, куда делась говядина и по какой причине твоя мать до сих пор решает, что нам есть на ужин.
Константин вздрогнул так, словно его резко дернули за оголенный нерв.
— Я не поеду скандалить из-за куска мяса! Это мелочно, Даша. И унизительно.
— Унизительно — это когда из твоего дома уносят продукты пакетами, а ты молча терпишь и еще оправдываешь происходящее, — отрезала Дарья. — А мелочь? Нет, Константин, это уже давно не мелочь. Мясо просто стало последней каплей. Завтра она заберет твою зарплатную карту, потому что Матвею понадобятся деньги на публикацию сборника стихов. Послезавтра объявит, что наша спальня нужнее ее троюродной племяннице из Черновцов. Так что выбирай. Сейчас.
Он просидел неподвижно, наверное, минут пять. Потом медленно поднялся, снял с вешалки еще сырое пальто и, не сказав ни слова, вышел из квартиры.