Дарья не бросилась следом. Не стала звать его с лестничной клетки, не разрыдалась у двери. Она лишь поднялась из-за стола, молча вылила в унитаз остывшее, серое варево из своей тарелки, потом долго отмывала посуду, будто пыталась стереть с кухни не жир, а сам след унижения. После этого распахнула окно до упора, впуская колкий зимний воздух, чтобы сквозняк вымел из квартиры тяжелый запах чужой наглости.
А в это самое время на другом конце города, в просторной старой трехкомнатной квартире с высокими потолками, царило почти праздничное спокойствие.
Валентина Сергеевна, нарядившись в бархатный халат оттенка пожухлой розы, хлопотала у разделочного стола с видом женщины, которая совершает не кражу, а благодеяние. На деревянной доске красовалась говяжья вырезка — плотная, свежая, с красивым сочным срезом. Рядом уже стояла маленькая баночка французской горчицы, а возле нее лежали веточки тимьяна. Их свекровь тоже прихватила из холодильника Дарьи, рассудив, видимо, что специи без мяса скучать не должны.
В кухонном проеме возник Матвей. Он зевнул, почесал щетинистый подбородок и переступил с ноги на ногу. На нем болтались вытянутые спортивные штаны и старая футболка с почти стершейся надписью «Oxford».
— Мам, долго еще? — протянул он, морщась. — У меня от голода вся мысль рассыпалась. Три часа над седьмой строфой сижу, ни строки нормальной.
— Сейчас, Матвеюшка, сейчас, мой хороший, — засуетилась Валентина Сергеевна, ласково всплеснув руками. — Я тебе такие медальоны приготовлю, что забудешь обо всем на свете. Соус сделаю сливочный, грибочков добавлю, лучок подрумяню до сладости. Поешь — и сразу силы появятся. А то эта Дарья совсем Константина околдовала. Денег в семью не несет, все, небось, на свои наряды откладывает. Еле-еле этот кусочек у нее забрала! Еще заявляет: «Мы для отца готовим». Для какого такого отца? Для этого предателя? Перебьется. Пусть свои консервы ест, старый пес.
Матвей лениво приблизился к столу, подцепил двумя пальцами веточку тимьяна, понюхал ее и усмехнулся:
— Да Константин давно у нее под каблуком. Помнишь, как он мне на научный симпозиум в Тернополь денег не дал? Сказал: «Иди заработай сам». Вот же сухарь бесчувственный. Весь в отца.
В этот момент дверной звонок прозвучал резко и требовательно — три коротких удара, от которых Валентина Сергеевна вздрогнула так, что нож выскользнул у нее из руки и со стуком упал на стол.
— Кого еще принесло в такое время? — раздраженно прошипела она. — Опять соседи со своими трубами? Матвей, открой, посмотри.
Матвей нехотя поплелся в прихожую. Щелкнул замок, дверь скрипнула, и почти сразу раздался низкий, глухой голос Константина:
— Отойди, Матвей.
Через несколько секунд в кухне появился старший сын. Пальто он не снял. С его волос еще местами стекала растаявшая влага, лицо казалось застывшим и бледным, а под глазами темнели глубокие тени. Он остановился у порога и молча посмотрел на разделочную доску, где лежала вырезка, уже готовая попасть под нож.
— Костя? — Валентина Сергеевна на миг растерялась, но быстро опомнилась и натянула на лицо привычное выражение оскорбленной праведницы. — Ты почему без предупреждения? Да еще в уличной обуви по паркету! Я вчера его только натирала. Что случилось? Твоя Дарья опять сцену устроила? Я же говорила тебе, у нее нервы никуда не годятся…
— Верни, — тихо произнес Константин.
— Что именно я должна вернуть? — Валентина Сергеевна широко раскрыла глаза, старательно изображая полное непонимание.
— Мясо. И ключи от нашей квартиры. Положи сюда, на стол.
Тишина в кухне стала такой плотной, что слышно было только, как мерно тикают настенные часы в виде совы. Матвей, заглянувший из прихожей, нервно фыркнул:
— Кость, ты серьезно? Совсем уже? Ночью через весь город примчался из-за куска говядины? Тебе самому не смешно?
Константин медленно повернул к нему голову. В его взгляде было столько тяжелой, годами сдерживаемой злости, что Матвей тут же осекся и попятился.
— Закрой рот, Матвей. Просто закрой, — голос Константина звучал ровно, но в этой ровности дрожала ярость. — Ты за всю свою жизнь ни одной гривны сам не заработал. Живешь за мамин счет, постоянно тянешь деньги из меня, а теперь еще решил залезть в мою семью? Захотел говядины? Устройся грузчиком, курьером, кем угодно. Заработай шестьсот гривен и купи себе сам.
— Как ты разговариваешь с родным братом?! — взвизгнула Валентина Сергеевна и тут же заслонила Матвея собой, словно тот был беспомощным ребенком. — Он ученый! Он надежда нашей семьи! А ты… ты неблагодарный грубиян! Я тебя растила, ночами не спала, а ты матери куска пожалел? И все из-за этой девицы, которая обвела тебя вокруг пальца? Она тебе теперь дороже матери?
— Куска? — Константин шагнул к столу, взял пакет с вырезкой и сжал его так, что пленка хрустнула под пальцами. — Это не кусок, мама. Это моя жизнь, которую ты годами разбираешь по частям. Это уважение к моей жене, которое ты сегодня втоптала в грязь. Ты вошла в наш дом без спроса, унизила Дарью, заставила ее варить тухлую кильку и забрала то, что тебе не принадлежит. Ты была уверена, что я опять промолчу? Проглочу, как раньше? Сделаю вид, что ничего не произошло?
— Да как ты… да я… — Валентина Сергеевна побледнела, шумно втянула воздух и схватилась рукой за грудь. Жест был отработан до автоматизма: начало привычного спектакля с внезапным сердечным приступом. — Ой, мне плохо… воздуха нет… валидол… Матвей, звони в скорую… Он родную мать в могилу загоняет!
Но на этот раз представление не сработало. Константин даже не дернулся. Он спокойно вынул из кармана телефон и положил его перед ней на стол.
— Если действительно плохо, вызывай скорую сама. А сейчас отдай ключи. Немедленно. Иначе завтра я сменю замки, а если ты еще раз появишься у нас без разрешения, разговор пойдет уже совсем по-другому.