— Я подам заявление участковому о незаконном проникновении в жилье. И мне уже безразлично, какие выводы ты из этого сделаешь. А Матвею передай отдельно: кормушка закрылась. Все эти ежемесячные «вложения в науку» с сегодняшнего дня прекращаются. Больше вы от меня не получите ни одной гривны.
— Костя, ты не можешь так! — завыл из коридора Матвей, до этого прятавшийся за дверным косяком. — Мне за квартиру платить нечем! Маминой пенсии на всё не хватит!
— Устройся на работу, дармоед, — не оборачиваясь, сухо бросил Константин.
Он прошел в прихожую, дотянулся до маленького навесного шкафчика, где на старом крючке болталась запасная связка ключей от их с Дарьей квартиры. Сорвал ее одним резким движением и убрал в карман. После этого распахнул входную дверь.
— Да подавитесь вы своим мясом! — донеслось ему вслед визгливое, уже совсем не похожее на страдания «сердечницы» проклятие Валентины Сергеевны. — Чтобы ноги твоей здесь больше не было! Ты мне больше не сын, понял? Не сын!
Дверь за ним глухо захлопнулась.
Константин не стал ждать лифт. Он сбегал вниз по темной лестнице, почти перепрыгивая через ступени. В пальцах он до боли сжимал прохладный пакет. Его ладони мелко дрожали, сердце билось где-то высоко, у самого горла, но под этим тяжелым комом обиды вдруг расправлялось другое чувство — яркое, почти оглушительное. Свобода. Настоящая, непривычная, пьянящая.
Та невидимая пуповина, которая три десятка лет стягивала ему шею, наконец лопнула — резко, сухо, навсегда.
На следующий день ровно в двенадцать в их с Дарьей квартиру позвонили.
За дверью стоял Виктор Алексеевич — высокий, жилистый мужчина с аккуратной седой бородой и живыми, смеющимися глазами. В одной руке он держал большую дорожную сумку, в другой — роскошный букет белых хризантем.
— Хозяева, встречайте сумской десант! — раскатисто объявил он и тут же сгреб сына в крепкие объятия. — Константин, ну ты и вымахал, чертяка! Дарья, дочка, здравствуй. Держи цветы. Это тебе за героизм — терпеть моего оболтуса каждый день.
В квартире витал такой аромат, что у гостя даже брови поползли вверх. Из духовки шел густой запах запеченного чеснока, тимьяна, румяного мяса и сладковатых овощей. В гостиной уже стоял накрытый стол: белая скатерть, вымытые до блеска бокалы, закуски на тонких фарфоровых тарелках.
— Вот это у вас запахи… можно с ума сойти, — довольно сказал Виктор Алексеевич, вернувшись из ванной и растирая ладони. — Я со вчерашнего дня в поезде, считай, ничего нормального не ел. Одни вареные яйца да чай. Думал: ничего, потерплю до детей.
Когда все устроились за столом, Константин вышел из кухни с большим керамическим блюдом. На нем лежало главное угощение — вырезка, запеченная цельным куском до ровной аппетитной корочки. Мясо покоилось на подушке из молодого картофеля и лука-шалота. Сочный розоватый срез исходил горячим паром и выглядел так, будто его только что принесли из хорошего ресторана.
Виктор Алексеевич застыл с вилкой в руке, потом восхищенно покачал головой:
— Ничего себе… Вот это прием по-царски! Ростбиф? Самый настоящий? Константин, ты превзошел все мои ожидания. Дарья, это ты постаралась?
Дарья улыбнулась и посмотрела на мужа.
Константин ответил ей взглядом. И в этом взгляде уже не было прежней виноватой растерянности, не было страха перед чужим осуждением. В нем появилась спокойная, взрослая твердость человека, который наконец понял: его дом принадлежит ему.
— Это у нас совместная работа, пап, — мягко сказал он, разливая по бокалам сухое красное вино. — Правда, накануне возникли небольшие производственные осложнения. Но мы их устранили.
Виктор Алексеевич задержал взгляд сначала на сыне, потом на невестке. Его веселые глаза чуть сузились, став внимательными и проницательными.
— Осложнения, значит? Валентина, что ли, заходила?
Константин с Дарьей переглянулись.
— Заходила, — усмехнулся Константин. — Пыталась внести правки в меню. Уверяла, что для здоровья гораздо полезнее суп из кильки в томате.
Отец на мгновение замолчал, будто не сразу поверил услышанному. А потом откинулся на спинку стула и расхохотался так громко и заразительно, что в серванте тихо звякнул хрусталь.
— Килька! Господи, да сколько лет прошло, а репертуар тот же! — выговорил он сквозь смех, вытирая выступившие слезы. — Она мне еще в девяносто третьем, когда мы жили вместе, на годовщину свадьбы открыла банку этой несчастной кильки и заявила, что мясо — буржуазное излишество, а нам надо откладывать Матвею на скрипку. Я тогда впервые всерьез подумал, что долго так не выдержу. Ну и что, суп сварили?
— Сварили, — спокойно ответила Дарья, поднимая бокал. — Но есть не стали. Вылить пришлось. Оказалось, срок годности давно закончился.
— И абсолютно правильно, дочка, — Виктор Алексеевич сразу посерьезнел, но взгляд его стал теплым. Он поднял свой бокал и сначала чокнулся с Дарьей, потом с Константином. — Всё просроченное нужно выбрасывать вовремя. Консервы, старые обиды, чужие правила и чужие сумасшедшие порядки. За вас, дети. За ваш дом. И за то, чтобы хозяевами в нем всегда были только вы.
Они пили терпкое вино, ели нежное мясо, которое буквально таяло во рту, и разговаривали почти до полуночи. Вспоминали забавные случаи, обсуждали будущие поездки, спорили о книгах, смеялись над старыми семейными историями и строили планы, в которых больше не было места чужому диктату.
И в этой небольшой старой квартире теперь не стоял запах нафталина, упреков и дешевой томатной кильки.
Здесь пахло запеченным мясом, свежими хризантемами, спокойствием и настоящей семьей — той самой, которую больше никто не имел права обокрасть.