В десять вечера телефон всё-таки зазвонил. На экране высветилось имя Полины.
— Мам, ну как ты там?
— Всё нормально.
— Не изображай спокойствие, я по голосу слышу.
— Заезжала к бабушке.
— И что?
Светлана пересказала разговор сухо и коротко, словно диктовала данные для акта: без жалоб, без злости, без лишних подробностей.
— Мам, только не вздумай отдавать, — сразу сказала Полина. — Ты меня слышишь?
— Не отдам.
— Ты помнишь, как просила у неё тридцать две тысячи?
Светлана помнила слишком хорошо. Это был девятнадцатый год: цех закрыли, людей разогнали, её сократили, а ипотеку нужно было тянуть ещё три года. Она тогда попросила у матери тридцать две тысячи грн на три месяца — хоть расписку написать, хоть проценты сверху пообещать. Мать развела руками: нет у меня, Светлана, откуда у пенсионерки такие деньги. После этого Светлана по вечерам стала мыть подъезды в двух домах и получала за это 2 800 грн в месяц. А спустя две недели Андрей въехал во двор на подержанной серой машине, купленной за 120 000 грн.
— Помню, — тихо ответила она.
— У меня есть двадцать четыре тысячи. Забери.
— У тебя ипотека и Марк.
— Мам…
— Полин, не надо. Не начинай.
Обе замолчали. Потом дочь спросила уже другим голосом:
— Ты бабушке про ногу сказала?
— Сказала.
— И?
— Она ответила, что у всех ноги болят.
Седьмой год Светлана работала в прачечной при гостинице на набережной. Простыни, наволочки, пододеяльники, полотенца — всё шло через её руки. Каландр ревел так, что говорить приходилось почти в ухо. К концу смены футболка прилипала к спине, будто её только что достали из воды, а больная нога переставала ощущаться частью тела. Она превращалась в тяжёлую чужую вещь, которую надо было переставлять с места на место.
Во вторник Андрей явился прямо в цех. В уличных ботинках, уверенный, будто ему здесь все должны.
— Светлан! Свет, ну ты чего трубку не берёшь?
Вера, её напарница, сразу остановила подачу белья.
— Мужчина, в цех посторонним нельзя.
— Я на минуту. Я брат родной.
Светлана молча вывела его в коридор, к сушилкам.
— Слушай, тут нормальная схема, — заговорил Андрей, даже не поздоровавшись как следует. — Ты только не заводись. Я всё продумал. Мы оформим на тебя двадцать пять процентов. По документам. Ты будешь как инвестор.
— Договор аренды бокса покажи.
— Гена завтра подвезёт.
— Какой ещё Гена?
— Партнёр. Мужик нормальный, я его сто лет знаю. Он у меня в сервисе раньше работал.
— Сколько именно ты его знаешь?
— Ну… месяцев шесть. Свет, ну что ты начинаешь? Мы не такие, жизнь такая. Ты мне совсем не веришь?
— Нет.
Андрей отступил на шаг, лицо у него сразу стало жёстким. Он повысил голос так, что за дверью в цехе наверняка всё услышали:
— Ты одна сидишь, как сова в дупле! Тебе эти деньги куда, в могилу с собой класть?
Светлана открыла дверь на лестницу.
— Уходи, Андрей.
Когда он ушёл, Вера подошла к ней, вытирая мокрые руки о фартук.
— Господи, Свет… Это и правда твой брат?
— Правда.
— А чего он орёт про твои деньги на весь цех?
— История длинная.
Вера оглянулась и заговорила тише:
— Слушай, у меня зять в Полтаве колено оперировал. Сейчас ходит, как будто ничего и не было. Если тебе надо будет — скажи. Мы с девчонками смены как-нибудь раскидаем.
Светлана только кивнула и вернулась к каландру.
В субботу утром позвонила тётя Наталья.
— Светланочка, деточка, приезжай ко мне. По телефону такое не говорят.
Тётя Наталья была старшей сестрой матери. Ей исполнилось семьдесят девять, жила она в частном секторе за вокзалом. В семье её слушали почти все: она одна помнила, кто кому кем приходится, кто когда женился, кто кого обидел и кто в каком году что не вернул.
На её кухне уже сидели мать и Диана. Значит, это был не разговор. Это было семейное заседание.
— Садись, деточка, — тётя Наталья подвинула ей табурет. — Я тебе прямо скажу. Мать у тебя одна. Брат тоже один. А деньги — это бумага. Сегодня есть, завтра ветром сдуло.
— Тёть Наташ, эти деньги у меня на операцию.
— На какую ещё операцию?
— Сустав менять. Правая нога.
Тётя Наталья посмотрела на неё поверх лица, будто перед ней стоял капризный ребёнок.
— Ой, милая моя… Мне семьдесят девять, я к Марине на четвёртый этаж поднимаюсь и не стону. У нас в роду себя никогда не жалели. Это ты себя жалеешь, Светлана.
Светлана достала из сумки сложенный вчетверо лист и развернула на столе. Заключение из областной больницы, подпись врача, печать. Тётя Наталья взяла бумагу, скользнула по ней глазами секунды три, даже очки не надела, и отодвинула обратно.
— Бумагу тебе кто угодно напишет.
— Тёть Наташ…
— А я тебе вот что скажу: Киев слезам не верит. Мужику дело поднимать надо, а ты за каждую копейку вцепилась.
Светлана медленно повернулась к матери.
— Мам. В четверг ты сказала: если умрёшь, там видно будет. Что это значит — «видно будет»?
Мать уставилась в стол. Диана делала вид, что очень занята телефоном.
Тётя Наталья всплеснула руками:
— Ну чего уж теперь таить! Галина ещё позапрошлым годом всё на Андрея переписала. Договор дарения оформила. Он же неустроенный, у него ни угла, ни нормальной опоры, а ты при квартире, при работе.
В кухне стало так тихо, что отчётливо слышалось, как из крана падают капли.
— В двадцать четвёртом? — спросила Светлана.
— В августе, — ответила мать.
— Я в двадцать четвёртом в этой квартире трубы меняла. На 18 400 грн. И счётчики тогда же ставила.
— Так ты матери помогала, а не квартире, — сухо сказала Галина Павловна.
— Мам. Одиннадцать лет. Каждое пятое число.
Мать наконец подняла глаза.
— И что теперь? Медаль тебе за это повесить? Ты дочь. Так положено.
— А Андрей разве ничего не должен?